Чтение онлайн

Что могла изменить в останкинской жизни перекупка Шубниковым пая?.. Впрочем, может, интригу с паем начала сама Любовь Николаевна? Известно, она сдалась на милость победителей. Сдалась-то сдалась… А вдруг только прикинулась разбитой в сражениях и теперь помышляла о реванше? Может, и Шубникова именно она склонила к перекупке, рассчитывая с помощью двух дурных голов все же осуществить свою миссию? Но я не верил в одаренность Шубникова и Бурлакина и полагал, что набор их шуток и желаний вряд ли окажется богатым. Да и наскучили бы им долгие игры с Любовью Николаевной. Но вот сама она?.. Вдруг Любовь Николаевна опущена в Москву навечно и неким веретеном обязана тянуть свои нити?

Неделю я был в трудах. А потом встретил дядю Валю на троллейбусной остановке возле кинотеатра «Космос».

Поздоровались.

– Автомат-то работает? – осторожно спросил я.

– Работает, – успокоил меня дядя Валя.

– Дней семь не заходил, все дела, – сказал я, как бы давая дяде Вале повод вспомнить для меня останкинские новости.

– Ну и зря, – кивнул дядя Валя, – пиво все дни хорошее. Такое пиво мы с Сережкой Эйзенштейном последний раз пили в Одессе, пока ассистенты коляску с ребенком по лестнице гоняли… «Тип-топ» называлось пиво. Еще от нэпманов…

– А что, Любовь Николаевна все еще у Михаила Никифоровича живет? – осторожно направлял я разговор.

– Надо полагать.

– И по городу гуляет?..

– Молодая, – сказал дядя Валя.

– А эти… Шубников с Бурлакиным?

– Их не встречал дней пять. Или шесть.

– А разве Каштанов имел право продавать пай?

– Не имел.

– А вдруг это Любовь Николаевна подбила Шубникова перекупить пай?

– Ну хоть бы и она, – сказал дядя Валя.

Дядя Валя, Валентин Федорович Зотов, никаких возмущений жизнью, явлениями атмосферы, поведением московских жителей или каких-либо залетных сомнительных существ не выказывал, в душе его, похоже, были тишь и безветрие.

– Валентин Федорович, – сказал я церемонно, – а акт о капитуляции Любови Николаевны вы не выбросили?

– Лежит в серванте, – сообщил дядя Валя. – Вместе с жэковской книжкой и облигациями.

– Копию с него снять нельзя ли?

– Зачем тебе?

– Ну хотя бы для того, чтобы понять нечто.

– Ответы на все, – сказал дядя Валя, – ищи в себе самом.

Мы миновали гастроном, перешли улицу Цандера и вошли в автомат. Пиво и впрямь оказалось удивительное.

– А я что говорил! – сказал дядя Валя. – Коли бы она сгинула совсем, завозили бы к нам на Королева такое хорошее пиво?

И он тихо отпил из кружки, кроткий и умиротворенный. Никаких бед, даже и небольших, для него и вовсе не существовало. Вдруг он поинтересовался:

– Слушай, говорят, эта… нечисть всякая, упыри там, вурдалаки… или болотные девы… и вообще всякая дребедень. Говорят, что они изнутри – полые. На самом деле так?

– Что значит – полые? – удивился я.

– Как труба, – сказал дядя Валя. – Сверху сталь или бетон, а внутри пустота. Или газ. Или вот как яйцо, только без начинки. Скорлупа, и все.

– Это вы к чему? Или про кого?

– Ну так… – сказал дядя Валя. – Вообще.

– Вы бы взяли сами и проверили.

– А вдруг она и не нечисть?

– Очень может быть… Это в разных региональных мифах и поверьях говорится, что интересующие вас личности – полые. Босх и Брейгель, например, использовали эти поверья.

– Вот видишь! – обрадовался дядя Валя. – Босх и Брейгель!

– Что же тут радоваться?

– Как что! Яшка Брейгель мне точно говорил, что они полые!

– Я имею в виду Питера Брейгеля Старшего.

– Ну и он… И старший… Питер… Петр Семеныч. И он на «Межрабпомфильме»…

– Хорошо, и Петр Семенович. А что радоваться-то?

– Радоваться тут нечему, – сказал дядя Валя. – Но если она полая…

– Вот вы и проверьте.

– Это Михаилу Никифоровичу было бы удобнее, – вздохнул дядя Валя. – Но с другой стороны… Если бы она была полая, стал бы Михаил Никифорович так долго терпеть ее в своей квартире?..

– Она ведь обязана его лечить.

– Пусть лечит… Но я на его месте отселил бы ее куда-нибудь в телефонную будку. Или в мусорный ящик.

И мне показалось, что относительно безветрий и застывших лав в душе Валентина Федоровича я ошибался. Некое усмирение, собственной ли волей вызванное или подсказанное чем-то, видно, произошло, но потухшим вулканом дядя Валя мог привидеться лишь легкомысленному исследователю. Может быть, дядя Валя делал вид, из каких-либо своих соображений, что он потухший и умиротворенный? Но ведь снова – «может быть». И о Любови Николаевне я подумал, что она, «может быть», прикинулась покоренной. Она прикинулась, дядя Валя прикинулся. Но зачем?

– Покупка Шубникова вас не расстроила? – снова спросил я дядю Валю.

– Мне на нее наплевать.

– Врете вы, Валентин Федорович.

– Что ты мне грубишь?

– А что вы стоите замаскированный, как Большой театр в сорок втором году?

– Ты видел Большой театр в сорок втором году?

– Не видел. Я был в эвакуации.

– Вот и молчи. И я не видел. Я тогда работал там. – И дядя Валя резко показал рукой на запад, за Останкинскую башню, в сторону Берлина.

– Шофером?

– Нет, – сказал дядя Валя. – У меня был личный автомобиль.

– Вас понял. Тогда Останкину нечего опасаться. Что нам какие-то Шубниковы с Бурлакиными. Или Любови Николаевны.

– Я справедливости хочу!.. – заявил вдруг дядя Валя.

И сразу же он будто бы расстроился из-за своих слов. Заерзал, засуетился, принялся оглядываться, искал в карманах двугривенные монеты и не находил…

Я вспомнил:

– Между прочим, Михаил Никифорович почти каждый день давал этой… Любови Николаевне… по рублю.