Чтение онлайн

— Не будем говорить об этом! — с неудовольствием остановил его Асканаз.

— Не-ет, не могу, дай мне высказать то, что накопилось на сердце. Понимаешь, зашел я вчера к Гаспару Гаспаровичу. Понравился он там кому-то в главке и повышается в должности прямо с головокружительной быстротой! В начале войны был каким-то завотделом, а теперь рукой до него не дотянешься!.. Да меня должностями не ослепишь — режу правду! «Слушай, — говорю ему как-то раз, — да разве не ты в ногах у Асканаза валялся, чтобы он помог тебе экзамены по истории сдать?! Теперь по должности заполучил себе звание кандидата наук и думаешь, что знаний у тебя от этого прибавилось?» А сегодня говорю ему: «Ты что это не идешь лично поздравить нашего Асканаза? Почему не возбуждаешь вопроса о том, чтобы одну из улиц города назвали его именем? Почему квартиру до сих пор…»

— Совершенно лишнее было говорить все это! — с раздражением прервал его Асканаз.

— И совсем не лишнее! Ты не сердись, душа моя, я же понимаю, ты человек чистый, тебе неприятно слышать все это. Но ведь он меня просто преследует!.. Не дал мне продвинуться по моей специальности… отнял у меня уроки, вытеснил со школьного поприща… Да разве мое дело было…

— Если неправильно, опротестуй.

— А кто же меня слушать станет? Протест-то мой к нему же попадет, к этому самому Гаспару Гаспаровичу… А еще называется старый приятель. Понимаешь, заявляет мне: «Отстал ты, не прогрессируешь…» Это мне-то!

— Послушайте, товарищ Заргаров! — вышел из терпения Асканаз. — Если хотите мне что-либо сказать, говорите. Но я не желаю слушать ни о Гаспаре Гаспаровиче, ни о ком-либо другом. Хватит с меня!

— Вот это и плохо, что завоевал себе такое громкое имя и не желаешь бороться с отрицательными явлениями нашей жизни!

— Давайте кончать.

— Ну, раз тебе так хочется, кончим. Но ты скажи мне: неужели ты намерен оставить в городе свою супругу и ребенка в такую жару?

— Сейчас фруктов много, пусть поживут.

— Твое дело, конечно… Но, понимаешь, сердце… И зачем только дал бог человеку сердце? Болит оно у меня, когда я вижу какую-нибудь несправедливость!

Наступило молчание. Асканаз встал с места, прошел в кухню, молча вернулся в комнату. Заргаров понял, что оставаться дольше неудобно, и решил наконец приступить к делу:

— Ты уж извини меня, Асканаз-джан, если я что-нибудь не так сказал. Хотел облегчить сердце… Ты же человек культурный, поймешь… А то бывает, что откроешь человеку сердце, а он черт знает что тебе пришьет…

— Что же, разные бывают люди, — неопределенно отозвался Асканаз, начиная надеяться, что скоро избавится от неприятного посетителя.

— Да, я хотел спросить тебя: ты Нерсисяна помнишь?

— Какого Нерсисяна?

— Юриста.

— Помню.

— Теперь он член коллегии Верховного Суда.

— Место подходящее для него. Прямолинейный человек, немного даже суровый…

— Да, кстати, и он тебя очень любит. Несколько раз говорили о тебе… Он тебя очень расхваливал! Да, понимаешь… ведь мое дело именно к нему попало…

— Какое это дело?!

— Я же сказал тебе, Асканаз-джан: не дали мне на педагогическом поприще продвинуться… выдвинули на хозяйственную работу!

— Ну, а дальше что?

— А дальше то, что на этой работе приходится иметь дело с сотнями и тысячами людей. А ведь не можешь же всем угодить. Вот и подали материал на меня, якобы я… прямо не поворачивается язык сказать!.. якобы я занимался присвоением и хищениями, выписывал лишние продукты и продавал их по спекулятивным ценам.

— Значит, опорочили тебя?

— Да, Асканаз-джан, опорочили. Но все дело в том, что этому Нерсисяну ничего невозможно втолковать… Вся надежда на тебя, Асканаз-джан: ведь твое слово для него закон!

Асканаз встал с места. Откинувшись на спинку стула, Заргаров выжидающе смотрел на него.

— Гражданин Заргаров, давайте будем говорить откровенно. Во всем сказанном вами единственно правдивым является, вероятно, то, что вы занимались присвоением и хищениями.

— Да что ты, Асканаз-джан!.. Я же говорю, что оклеветали меня…

— Я помню каждое ваше слово: вы сказали «якобы». Я откидываю это слово «якобы», и остается «присвоение». И я нисколько не сомневаюсь в том, что вы способны на это!

— Но, Асканаз-джан…

— И очень хорошо, что Нерсисян так суров, и еще лучше было бы, если б у нас было побольше таких суровых судей!

— Но послушай, Асканаз, ведь человеколюбие…

— Прощайте, гражданин Заргаров.

— Ты, может быть, думаешь, это какое-нибудь крупное дело? На каких-то двести рублей. Если уж на то пошло, брошу я им эти двести рублей, пускай подавятся. Но я не ожидал, что ты, мой старый знакомый…

— Прощайте, гражданин Заргаров!

Гарсеван раньше всех попросил Шогакат-майрик разрешить ему встать из-за стола: его ждали в доме Михрдата приехавшие из колхоза родные.

Поджидавший его перед дверью своего дома Михрдат воскликнул:

— Убил ты нас, Гарсеван… Где это ты пропадал?

— Виноват, прошу прощения! — улыбнулся Гарсеван.

Войдя в комнату, он поцеловал сперва Пеброне, потом Ребеку и повернулся к Наапету.

— Подойди, подойди, дай обнять тебя! — воскликнул Наапет. — В лоб тебя дай поцеловать, в глаза — многое они видели…

Хотя Гарсеван в первый же день встретился и с Пеброне, и с Ребекой, и с детьми, но ему казалось, что он никогда не утолит тоску трехлетней разлуки с ними. В этот день жена и невестка, захватив с собой Наапет-айрика, приехали за Гарсеваном, чтобы отвезти его в село. По установившейся уже традиции они остановились у Михрдата.