Чтение онлайн

Потом я написал что-то типа досье на себя, и Билли засунул листочек в мятый черный саквояж вместе с моим паспортом.

— Это на случай, если таможня тебя найдет.

— Где найдет? — не понял я.

— Где? — Билли, что-то прикидывая, оглядел меня с ног до головы. — Да ты не волнуйся, проведем. А там, в Израиловке, ты вообще никому не нужен. Распишешься в трех местах и сойдешь на берег. Ты даже на карманные расходы успеешь заработать — это чтоб яснее вырисовывалась перспектива. Стоять мы будем три дня, успеешь.

В это время Ленка приподнялась на локтях и, сдувая с лица прядь волос, категорически заявила:

— Я бы выпила кофейку.

После этого объявления она медленно переместилась в камбуз и зазвенела там. Билли потащил вниз перец и пряности.

В Средиземном море я видел летучих рыб. Одна из них залетела на палубу и долго билась, прежде чем затихла.

— Зачем они летают? — спросил я Юру.

— Чисто для кайфу, — подумав, ответил он. — Делают радугу.

Я полюбил лежать на сетке между корпусами катамарана и долго не отрываясь смотреть на воду. Туристами были две супружеские пары — одна из Саранска, средних лет, плохо переносящая качку, другая из Москвы — Миша и Маша, замечательные юные увальни, которые всем бросались помогать и всем страшно мешали.

— В саркому, попиллому и в бога душу мать! — орал Кайрович в страшном раздражении.

И, как ни странно, это были одни из самых спокойных и счастливых недель в моей жизни. Hа «Европе» было просто хорошо. «Европа» была вне инфернальных воронок. Hа «Европе» было чисто, славно, дружно и весело. Меня ни о чем не спрашивали. Все удовлетворились телеграфным изложением Билли с моих слов и никто не развивал сопредельных тем. Лишь в одну из ночей, когда Билли стоял, а точнее, сидел на вахте, а я выполз подышать, у нас состоялся следующий разговор.

— Рассчитываешь что-то выяснить там? — он кивнул в сторону горизонта и добавил: — Там, в Израиловке.

— Видишь ли, — сказал я ему, — я хочу понять.

— Кстати, — важно произнес он, — если ты найдешь виновных, можешь консультироваться со мной. Относительно международного права.

Я засмеялся.

— Hу и дурак, — обиделся Билли. — Я серьезно. Израиловка выдает.

— Что выдает?

— Что… что… Преступников выдает. Я бы на твоем месте не распускал слюни.

— Мне кажется, — сказал я то, в чем к этому времени был почти уверен, что в этой истории никто не виноват. В ней нет ни причин, ни следствий. В нашем понимании. И вообще, имя этому — судьба или что-то подобное.

— Ох! — выдохнул Билли и поморщился. — Мир движет энергия заблуждений. Людей убивают, насилуют, грабят — и конца и края этому не видать. Имя этому, конечно, судьба, — а что же еще? И такие как ты начинают распускать слюни, вместо того, чтобы бить в рыло.

— Кого бить в рыло? — удивился я. — Там, куда я еду — больной человек. За ним ухаживают жена и сын. Мало того, что этот человек болен, он еще, по-видимому, необратимо нем. Молчит он, понимаешь?

— Понимаешь, — покивал Билли. — Hу и зачем тогда ты туда рвешься?

Я знал зачем. Точнее, у меня была надежда, что, поскольку, Лев Михайлович Веденмеер остановил себя как часы в ночь смерти моего брата, я смогу видеть в нем тень, отражение. Более внятных соображений на этот счет у меня не было. Я должен был увидеть Льва Веденмеера, чтобы поверить в реальность этой истории и сказать себе, что я сделал все, что, в принципе, сделать мог.

Hо когда я сошел на берег, расписавшись, как и предрекал Билли, в трех местах, себя я плохо ощущал. Боялся чего-то. Боялся той реальности, которая жила в Тель-Авиве, и до нее теперь было рукой подать.

— Вернулся бы ты вечером, а? — сказал Юра. — Завтра рано выходим в Хайфу, дальше — по побережью, поэтому — чтобы я не дергался, ладно? И я пошел звонить из таможни.

Мне ответил мужской голос, я невнятно сослался на бывших коллег Льва Михайловича и сказал, что хотел бы поговорить с его супругой.

— Она на работе, — ответил голос. — К сожалению, и я сейчас ухожу.

— А вы, наверное, Марк? — догадался я.

— Чего вы хотите?? — В его голосе явно чувствовалось нетерпение. — Да, я Марк. Я тороплюсь. Вы кто вообще?

По-русски он говорил очень плохо и я перешел на английский.

— Понятно, — сказал он не совсем уверенно, после того как я протранслировал уже отработанный и оформленный телеграфный текст. — Подъезжайте ко мне на работу, — он назвал адрес.

"Скоро, — подумал я невесело, — я научусь пересказывать эту историю в трех-пяти предложениях и она превратится просто в литературное произведение, в новеллу о Саде. И называться она будет «Arboretum».

С момента моего спуска на берег прошло сорок минут. Я поехал к Марку в институт физики моря. Hа такси. Смотрел в окно и немного грустил от того, что не могу почувствовать себя туристом и что мне, по-видимому, просто не удастся пойти побродить по этому городу, о котором столько слышал, в котором живут мои приятели, однокурсники и даже одна мамина дальняя родственница, что я вынужден рассматривать свою неожиданную поездку строго функционально и отстраненно, да и невозможно было бы использовать ее в каких-то еще целях помимо той, которую я сам себе поставил.

Марк Веденмеер оказался долговязым рыжим очкариком, с хорошо вылепленным, но плохо осознающим самое себя лицом. По-видимому, внешние проявления, в том числе и лицо, играли для него второстепенную роль. Во время нашего разговора он несколько раз уходил глубоко в себя и начинал нервно тереть сложенные лодочкой руки у себя между коленями.

— Я физик, — виновато сказал он. — Я совершенно никакой психолог. Что я могу сделать, посудите сами? Я могу познакомить вас с моим отцом, но уверен, что вы получите от этого мало удовольствия и еще меньше информации. Hо раз вы специально для этого приплыли… Через два часа я поеду его кормить. Кстати, и мама будет дома.

— Вот странно, — пробормотал я.

— Что? Что странно? — он смешно вытянул длинную шею.

— Вы специально поедете домой, чтобы его покормить?

— Hу да.

— И при этом Ирина Сергеевна будет дома? Hо она же может покормить его сама? Или… Извините, — я совсем смешался, — я, кажется, не совсем то говорю…

— Какой вы! — засмеялся Марк. — Проницательный… Нет, не может. У моего отца на этой почве, — он покрутил пальцем у виска, — много всяких странностей. Одна из них заключается в том, что он ни разу в жизни (разумеется, я имею в виду время его болезни) не принимал пищу из ее рук. Сначала — сиделка, а с двенадцати лет — я или его сестра, если я уж совсем занят. — Он вздохнул и развел руками: — Крейзи…