Чтение онлайн

– Узнай, где родильное отделение, – попросил Моска шофера.

Джип остановился. Шофер перегнулся через дверь и спросил у проходящей мимо медсестры дорогу, потом отпустил тормоз. Моска откинулся на спинку сиденья и, пока они медленно колесили по территории госпиталя, уговаривал себя успокоиться.

Теперь он попал в немецкий мир. Тут не было ни военных мундиров, ни знаков различия, ни армейских машин – кроме той, в которой они ехали. И вокруг были одни враги – их одежда, их речь, их походка. Вся здешняя атмосфера была вражеской. Из окна джипа он видел на заборе железные колючки, ощетинившиеся на внешний мир. Здание родильного отделения стояло около забора.

Моска вошел в кабинет, где сидела пожилая медсестра. У стены рядом с ее столом стояли двое в американских военных комбинезонах, но в вермахтовских фуражках с высокой тульей. Это были водители санитарных машин.

– Я ищу Геллу Брода, она поступила сегодня утром, – сказал Моска.

Медсестра раскрыла регистрационную книгу.

На какое-то мгновение Моска испугался, что она сейчас скажет: «Нет» – и его страхи оправдаются.

Но она посмотрела на него и улыбнулась:

– Да. Подождите, я сейчас узнаю.

Пока она разговаривала по телефону, один из водителей обратился к Моске:

– Мы ее привезли, – и оба улыбнулись ему.

Он вежливо улыбнулся им в ответ и понял, что они ждут от него сигарет в знак благодарности.

Моска полез в карман, но оказалось, что он отдал водителю джипа последнюю пачку. Он пожал плечами и стал ждать, что скажет медсестра.

Она положила трубку.

– У вас мальчик.

Моска нетерпеливо спросил:

– С моей женой все в порядке? – И сразу смутился, услышав, что он произнес слово «жена».

– Да, конечно, – ответила сестра. – Если хотите, можете подождать здесь и через час вы ее увидите. Она сейчас спит.

– Я подожду, – ответил Моска.

Он вышел на улицу и сел на деревянную скамейку у входа.

Кирпичная стена была вся увита плющом. Он чувствовал аромат цветов из сада, терпкую сладость, смешанную с красноватым сиянием полуденного солнца. Медсестры и врачи в белых халатах сновали взад-вперед по зеленой траве лужаек и входили в красное кирпичное здание. Все вокруг было чисто, опрятно, нигде на земле не было видно свежих шрамов войны. Прозрачный воздух наполнился чириканьем недавно родившихся птенцов и звоном невидимых насекомых. Его охватило ощущение полного покоя, тихого благополучия, словно железный забор наглухо отгородил этот клочок земли от шума, грязи и смрада разрушенного города.

Из здания вышли оба водителя санитарной машины и подсели к нему. Эти сволочи не отстанут, подумал Моска. Ему смертельно хотелось курить.

Он повернулся к одному из них и спросил:

– Есть закурить?

Они оторопели, у того, кого он спросил, буквально челюсть отвалилась. Моска усмехнулся:

– У меня с собой нет. Я оставлю для вас пару-тройку пачек, когда еще раз приеду.

Шофер вытащил из кармана темную пачку немецких сигарет и протянул Моске со словами:

– Если хочешь такую, то…

Моска закурил и, сделав одну затяжку, закашлялся. Оба водителя захохотали, и тот, кто дал ему сигарету, сказал:

– К ним надо привыкнуть.

Но после первой неудачной затяжки сигарета показалась Моске даже приятной. Он откинулся на спинку скамейки и подставил лицо лучам полуденного солнца. И только теперь почувствовал усталость.

– Как она себя чувствовала, когда вы ее везли? – спросил он с закрытыми глазами.

– Нормально, как все, – ответил шофер, давший ему закурить. На лице у него было добродушное выражение: эта вечная полуулыбка, похоже, никогда не слезала с его губ. – Мы их сотнями возим, так что не беспокойся.

Моска открыл глаза и взглянул на него.

– Не слишком-то приятная работа – возить каждый день женщин, которые кричат и стонут. – И почувствовал отвращение к обоим только за то, что те видели несчастную, беспомощную Геллу и что на какое-то время она стала добычей их рук.

Водитель ответил:

– Нет, очень даже здорово возить людей, которые издают какие-то стоны. На фронте я работал в похоронной команде. Мы ездили на грузовике по полю и собирали убитых. Зимой трупы совсем были закоченевшие, так что приходилось складывать их, как поленья, ровными штабелями.

Иногда удавалось чуть согнуть им руки и зацеплять за согнутые руки соседей, чтобы они не рассыпались, когда штабель получался слишком высоким.

Другой шофер встал со скамейки и скрылся в дверях.

– Он уже наслышался этих рассказов, – пояснил немец. – Он служил в люфтваффе, летал на бомбовозах. Ему кошмары снились неделями. Да, так вот я и говорю… Летом было просто ужасно.

Ужасно! До войны я упаковывал фрукты, в ящики – может, поэтому-то меня и направили в похоронную команду. Я складывал в ящики апельсины, импорт там всякий, и часто попадались гнилые, поэтому приходилось их перебирать и заново упаковывать. Гнилые я бросал в мусорный ящик и уносил домой. Так вот летом то же самое происходило с мертвецами. Они были полусгнившие, осклизлые, и их приходилось класть друг на друга.

Получался такой высоченный кузов гнилья. Так что нынешняя работа – просто прелесть. А там, летом ли, зимой ли, мы работали молча – ничего интересного, сами понимаете. – И он широко ухмыльнулся.

Моска подумал: ну и сукин же ты сын! Этот парень ему почему-то понравился, хотя он и почувствовал, что тот изо всех сил старается к нему подлизаться.

– А я люблю поболтать, – продолжал немец, – так что мне моя работа на фронте не нравилась. Не то что здесь – тут одно удовольствие.

Сиди рядом с женщиной – она в крик, а я ей: кричи, кричи, все равно никто не услышит. Когда они плачут, как ваша жена, я говорю: плачь, плачь, легче станет. У кого есть дети, те должны привыкнуть к слезам. Это моя шуточка. Я никогда не повторяюсь. Я всегда им рассказываю что-нибудь новенькое и никогда ничего не выдумываю Так, говорю с ними, только лишь бы им не было одиноко. Словно я ихний муж.

Моска прикрыл глаза:

– Почему плакала моя жена?

– Слушай, это же чертовски больно! – Немец постарался изобразить укоризну, но ему удалось только состроить добродушную гримасу, словно сама фактура его лица не позволяла ему принять иное выражение. – Она плакала от боли, но это ничего: ты бы видел, какая она была счастливая.

И я тогда подумал: вот счастливчик ее муж. Я ей этого не сказал, я просто не мог ничего тогда сказать. Я вытер ей лицо влажным полотенцем – она из-за схваток сильно вспотела и здорово наплакалась. Но, когда она выходила из моей «санитарки», она мне улыбнулась. Да нет, с ней все было в ажуре, мне и не понадобилось ей что-то там рассказывать.