Чтение онлайн

Мастер отставил кружку, наклонился вперед. Зрачки полыхнули синим огнем.

– Ты сам это сказал, Крабат! Немцы выбрали свою судьбу – и поплатятся за это. А сорбы, наш народ?

Он вовремя вспомнил, что сон – всего лишь разговор с самим собой. Спорить не с кем, да и незачем. Сорбы – малая капля в чужом враждебном море, он, Отомар Шадовиц, – пылинка, подхваченная ураганом. Что он мог сделать? Что могли сделать все они, несколько тысяч, среди миллионов и миллионов?

Старая затертая треуголка дрогнула – Мастер Теофил кивнул, соглашаясь. Прищурился, скривил рот:

Не пропел, проговорил хриплым шепотом. Блеснул синим огнем глаз:

– Когда-то это написал твой двоюродный прадед. Сорбский еще не забыл, Крабат? Или перевести на общепонятный?

– Замолчи! – выдохнул он. – Не смей!..

Хохот, тоже хриплый, словно вороний грай.

– «Битвы жаркие, в огне и железе, поминали вы, предки-сорбы, песнями ратными. Кто теперь споет нам ваши песни?» И вправду, кто? Один человек ничего не изменит, верно? Проще уехать, изменить имя, изменить Судьбу, изменить Судьбе. Ты уехал… А вот Иоганн Шадовиц вернулся домой, не стал жить в цесарской Вене. Всего один человек! Но – совпадение! – уже его дети читали и писали по-сорбски. Книги, первые школы, газеты, сборники народных песен, в храмах – служба на сорбском языке. Наш гимн… Все твои предки, кажется, учителя?

Отомар Шадовиц не удивился. Сон есть сон, это его мысли, его боль.

– Против нацистов нужны были не книги, а пулеметы. Но и они бы не помогли, нас мало, слишком мало. Германия обезумела, даже если бы каждый сорб взял винтовку… Нет, не спасло бы!

Треуголка вновь кивнула, отзываясь дальним хриплым граем.

Синева сплелась с зеленью, сырость пахнула холодом, бревенчатые стены надвинулись, нависли тяжелой горой.

Он встал, мотнул головой, прогоняя морок.

– Вспомнил! «Теофил» – имя-оборотень. По-гречески – «Боголюбивый», но если по-немецки…

– Teufel! – шепнул морок. – Teufel! Когда-то ты победил меня, Крабат, но теперь мой час.

Отомар Шадовиц понял, что нужно проснуться, – немедленно, сию же секунду. Крикнул – что есть сил, напрягая горло.

– …Ты оставил свой народ и сам пришел ко мне, Крабат! Кра-а-а-бат!..

Все сгинуло. В краткий миг между сном и явью он увидел желтое пшеничное поле, а за ним – красные черепичные крыши родного городка. Голос – детский, беззаботный, проговорил нараспев, словно читая молитву:

– В незапамятные времена упал с неба камень и раскололся. Из-под осколков выбрался Крабат и зашагал по земле. С тех пор он среди людей и делает то, что велит ему совесть… [56]

Документы и ключи Марек Шадов нашел в своем почтовом ящике. Конверт плотной желтоватой бумаги, адрес готическим шрифтом – черная тушь, аккуратные завитки, – серая бечевка. Обратного адреса на конверте не было, но это ничуть не удивило. Оставалось выйти на улицу и взглянуть, но Марек преодолел соблазн и поднялся обратно, на второй этаж.

Коридор, дверь налево.

Тук! Тук!..

Курит? Курит!

– Туши сигарету, одевайся и причешись. На все – три минуты. Время пошло!

Хотел поглядеть на часы. Не стал – успеет, проверено опытом. Поглядел вперед, на дверь в большую комнату. Именно над нею можно повесить оленьи рога, о которых говорил брат. Что ни говори, а единственная память о «барском доме», в котором жил отставной полковник Шадовиц. Все прочее вместе с самим домом давным-давно в чужих руках. Прикинул – нет, не подойдут, придется через весь коридор идти, чтобы шляпу пристроить. Жаль! Входишь в дом – и представляешь, что на острых рогах красуется старая полковничья треуголка с выцветшим от времени кантом…

– Две минуты сорок секунд, Кай!

– На выход! Встречаемся у подъезда. И не вздумай прыгать через ступени.

Он замешкался у дверей, закрывая замок, и только вздохнул, услыхав звонкое «шлеп!». Не отучишь! Прямо на середине лестничного пролета взяться руками за перила – и в полет с полуоборотом вправо…

– Герда, у меня когда-нибудь инфаркт случится!

– Только четыре ступеньки, Кай! Это же пустяки, – уже снизу, у будки привратника (не консьержа!): – Доброе утро, герр Гримм!

Стук! Входная дверь.

Когда Марек и сам оказался внизу, привратник, седой жилистый старик со сказочной фамилией, еще не успел стереть с лица улыбку. Увидев жильца, посуровел, кивнул ответственно:

– Доброе утро, герр Кай!.. О, простите, герр Шадов! Но утро все равно доброе.

Шутка была одна и та же, причем не первый год, но всем троим, включая Герду, нравилась.

Дверь первая, дверь вторая… Вот она! Светлое платьице, светлые волосы, босоножки, наивный взгляд.

– На место встречи прибыла. А мы куда?

Марек поглядел по сторонам. Асфальтовая дорожка, справа – цветущая клумба, слева обвитый молодым плющом забор. Летом здесь красиво, и осенью красиво. И весной. Даже зимой неплохо.

Он вдруг понял, что сегодня видит ставший таким привычным двор в последний раз.

– А мы с тобой налево.

Девочка, словно почувствовав что-то, взглянула неуверенно. Не побежала, пошла рядом. Калитка, медная ручка…

– Мы на улицу? А зачем?

Отвечать Марек не стал – за калиткой все сразу прояснилось. Тротуар, липы-хворостинки, улица, пустая в этот ранний час.

– Ой! А это что такое?

Не хотел, а улыбнулся. Приятно дарить детям игрушки. Куклы Герде никогда не нравились, и Мареку приходилось каждый раз находить что-нибудь новое, неожиданное.

– Это, Герда, называется «автомобиль».

И сам поглядел. Есть на что! Квадратный кузов с черным верхом, длинный нос-мотор, увенчанный крылатой серебряной статуэткой, двойной бампер – серебряные губы, фары-глаза чуть навыкате. Пять колес – четыре где положено, пятое, запасное, на правом боку. А вот цвет сразу и не определить, то ли темный песок, то ли светлое дерево.