Чтение онлайн

Села на кровать – совсем иная в белой рубашке и панталонах.

– Иди ко мне.

Развязала Климу галстук, расстегнула пуговицы на жилете.

Скрип половиц в коридоре заставил их вздрогнуть. В щели под дверью мелькнул отблеск свечи.

– От-т ссыльнокаторжный… – ворчала Мариша. – Лампочку-то, поди, не выключил: счёт набежит – не расплатишься. – Она подёргала запертую на задвижку дверь. – Ба, так ты не уехал, что ли?

– Я сплю, – подал голос Клим.

– Как же это? Поезд отменили?

– Мариша, я сплю!!!

– Ну ладно, ладно… Завтра расскажешь. – Маришины вздохи и шарканье туфель затихли в глубине дома.

Нина – ещё более разгорячённая от того, что их могли застать, – стянула рубашку через голову. Взглянула победно, откинув кудри с высоко вздымавшейся груди, и потянула завязки на тонких узорчатых панталонах.

Дали электричество, и в ванной загорелся свет. Мариша была права: Клим действительно не повернул выключатель.

Нина, вытянувшись, лежала на спине: глаза закрыты, пальцы стиснули край простыни. Клим ткнулся лбом ей в плечо.

– Тебе попить принести?

Она чуть заметно покачала головой.

Шатаясь, Клим направился в ванную. Открыл кран, глотнул с ладони ледяной воды, посмотрел на себя в зеркало. В собственное счастье было трудно поверить.

Чернил нет, остатки конфисковал представитель квартального комитета – ходил по домам и плакался: им надо справки выписывать, а нечем. Я не посмел отказать, так как комитетчик обещал саботажникам страшную кару, а именно запрет на чистку выгребной ямы.

Буду писать карандашом.

В России началась всеобщая забастовка – с требованием, чтобы большевики немедленно передали власть законно избранному Учредительному собранию. Но те оттягивают его созыв: они набрали на выборах только двадцать четыре процента голосов. Не работает ничего, кроме увеселительных заведений и рынков. Жалованье не выдаётся, и на что люди живут – непонятно. Все проедают то, что осталось по карманам, в том числе и новоявленная власть.

Некоторое время большевики ждали, что в других странах тоже вспыхнет революция, капитализм исчезнет сам собой и нужда в деньгах отпадёт. Не знаю, что происходит за границей, но у нас вспыхнул только склад медицинского спирта, осаждённый «верными сынами трудового народа». Дивное зрелище эти сыны: в расхристанных шинелях, в одной руке маузер, в другой – чайник с пойлом.

Когда весь спирт был выпит, а мука из разгромленных провиантских складов съедена, большевики направились по банкам и вскрыли сейфы. Официально – для того чтобы проверить, у кого трудовые, а у кого нетрудовые доходы. Неофициально это был обыкновенный налёт в духе Дикого Запада. Так что, если мои деньги не успели уйти в Аргентину, от них ничего не осталось – они пошли на нужды революции.

Все крайне удивились, узнав, что я остался в Нижнем Новгороде с Ниной.

– С ума сошёл! – сказала мне Любочка. – Ведь ты мог успеть на последний поезд!

Ничего бы не поменялось: я бы застрял если не здесь, так в Москве. Только там ситуация ещё хуже: большевики стреляли по городу из орудий.

Впрочем, никуда бы я не поехал без Нины. Как ни странно это звучит, я здесь счастлив. Всё вышесказанное проходит мимо сердца: я иностранец тут не потому, что у меня аргентинский паспорт, а потому, что я нисколько не интересуюсь борьбой за светлое будущее.

У меня уже есть светлое настоящее. Я брожу с Ниной по белым улицам: сугробы выше меня, на берёзах – парадная форма. Нина читает мне стихи Блока, а я пою ей кабацкие песенки на испанском, нещадно перевирая слова и мотив.

Мы смотрим революцию, как фильм в синематографе, и радуемся тому, что Матвей Львович бесследно исчез. Нас куда больше пугает Софья Карловна, чем Военно-революционный штаб: ведь старая графиня может сделать нам замечание! Один раз она застала нас за неприличным занятием: мы сидели у печки в обнимку, – и это повергло бедную женщину в ужас. Она вдруг осознала, что я представляю для неё ещё худшую угрозу, чем Фомин: я ведь могу увезти Нину в Буэнос-Айрес, и кто будет содержать старушку?

Впрочем, Нина пока сопротивляется этой идее. Ей кажется, что если она останется в России, то сможет уберечь свой завод от конфискации. Ведь не может же советская власть отобрать всё у всех?

Я думаю, что может, и поэтому настаиваю на своём: пару лет нам надо пожить за границей, а там видно будет. Планы пока такие: дождёмся прекращения железнодорожной забастовки и поедем в Петроград за визами в Аргентину. Жору берём с собой, но ему пока об этом не говорим, чтобы не пугать предстоящей разлукой с Еленой.

Всё это, конечно, бравада, попытка скрыть вполне оправданный страх перед Всемирным потопом, когда у тебя нет ни ковчега, ни приятельских отношений с Богом.

Бедность – это когда у тебя мало денег. Нищета – это когда их совсем нет. И еды в доме нет.

Нина искала забытую мелочь по карманам шуб и пальто, по сумочкам и муфтам; потом начала перебирать библиотеку – раньше она использовала мелкие купюры вместо закладок.

Гимназия была закрыта, и Жора помогал Нине перетряхивать книги. Он забирался по приставной лестнице под самый потолок, листал тяжёлые тома, чихал от пыли и то и дело насвистывал «Варшавянку», революционную песню, которая приставала как зараза:

– А… да провались эта дурацкая песня!

Чтобы купить провизии, Нина отнесла в комиссионный магазин Володины золотые часы, но все в доме понимали, что это не выход: вырученных денег хватит недели на две. И что тогда?