Чтение онлайн

Ивашка любил поесть и ел вдохновенно, увлекательно, со вкусом. Глядя на него, даже сытый человек начинал хотеть есть. Набив рот до отказа, еле ворочая языком, шепеляво проговорил:

— Митяя вштретил, он вше шкажал... А мамка ещё не жнает, пойду шкажу, — с сатанинской улыбкой продолжал он донимать Аринку. Та, подобострастно заглядывая ему в глаза, услужливо подставляла свои сочни.

— Ешь, ешь и мои с творогом, они вкусные, а вот яйца вкрутую, ешь.

— Не хочу яиц, ешь сама, не люблю я их, — привередничал Ивашка, — а вот сочни слопаю.

Аринка, глотая слюну, отвернулась. «Чтоб ты лопнул, аспид, — с обидой подумала она, — обжора этакий». При других обстоятельствах, конечно, она могла бы постоять за себя, но сейчас, когда этот злодей собирался выдать её, приходилось угождать и терпеть. Придавленная своей виной, она вопросительно и тревожно смотрела на брата. «Скажет или не скажет?» — стучало у неё молоточком в голове. В её испуганных глазах были ожидание и мольба.

Насытившись, Ивашка подобрел.

— Ну ладно, так и быть, не скажу. Но гляди у меня, чтоб больше не дурила! Не то я сам с тобой расправлюсь, — по-взрослому строго и назидательно отчеканил он.

«Подумаешь, родитель какой нашёлся, — зло подумала Аринка и скорчила вслед ему страшную гримасу. — Давно ли сам-то вытворял?»

Ивашка рос шумным, безалаберным. Его так и звали: Ивашка Беспутный. В его взбалмошную голову приходили самые каверзные затеи. Кто не помнит того случая с бабкой Пермешихой. А было это так.

Морозным утром затопила бабка печку, поставила туда все горшки, чугунки, но только дружно разгорелись дрова и весёлое пламя закружилось вокруг её чугунков, как вдруг раздался оглушительный взрыв. И дрова вместе с черепками от её горшков-чугунков вылетели из печки. Бабка, схватившись за голову, с ошалело вытаращенными глазами, словно безумная неслась по деревне. Не помня себя от страха, голосила так, что все повыскакивали на улицу.

— Что случилось, Авдотья? Что? — спрашивали её встревоженные соседи.

— О горе, горе! — едва переводя дух, кричала она.

— Ну, ну, успокойся. Что случилось?

— Нечистый в печи орудует! Сама видела, — единым духом выпалила она, — вначале чёрный хвост винтом взвился, а потом как начал лютовать, в печи шуровать так, что мои горшки все вместе с дровами и черепками вылетели. — Бабка неистово крестилась старой, сморщенной рукой, губы её побелели.

— Что за оказия? Какой там ещё нечистый объявился? — с сомнением качали головами мужики.

— Сама виновата, — сокрушённо продолжала она, — забыла ныне печь-то перекрестить. Всегда крещу, когда затопляю, а ныне забыла. Вот он, бес-то, и не убёг вовремя. Его жаром-то как охватило, так он ошалел и шарахнул. Дом аж задрожал весь. Боже ты мой! Разгряби тя нечистая сила! О господи, прости мя...

Совершенно сбитая с толку непонятным происшествием, целая толпа направилась к её дому. Первыми в избу вошли мужики. Хорошо, что вовремя подоспели, а то быть бы пожару. Обгорелые поленья тлели на деревянном полу. Стены в кухне обрызганы кашей так, словно ею выстрелили.

— Так говоришь, взрыв, что ли, был? — что-то соображая, переспросил Устин Егорыч, председатель сельсовета. Около него вился Лёха Каржак, сын кулака. Он что-то настойчиво шептал ему на ухо. Устин Егорыч, сжав брови, брезгливо отстранил его рукою. А Лёха, украдкой окинув всех лукавым взглядом, подленько хихикнул себе в кулак.

— Ладно, Авдотья Никаноровна, прибирай тут всё, а мы разберёмся. Думаю, что найдём твоего «нечистого», — сказал Устин Егорыч.

Выйдя от бабки Пермешихи, Устин Егорыч сразу направился к Симону.

Разговор был коротким.

— Ты, Симон, охотник?

— Охотник.

— Где порох держишь?

— Да там, где положено, в металлическом сундучке, на полке. А что?

— Так вот. Убирай подальше, чтоб твой непутёвый Ивашка не мог достать его. Дело вот какое случилось. — И Устин Егорыч всё рассказал Симону.

Оказывается, Ивашка просверлил дырку в полене и насыпал туда пороху, дырку законопатил, а полено подбросил бабке Пермешихе.

Идея эта была Лёхина, Ивашке она показалась заманчивой, и он осуществил её по простоте душевной, не думая о последствиях и полностью доверяя Лёхе. А тот безжалостно предал его.

После этого случая Ивашка лютой ненавистью воспылал к Лёхе. Он часами лежал на печи и только думал о том, как отомстить ему.

«Убью, как вырасту большой, так и убью. Возьму ружьё и убью». И как только Ивашка нашёл средство отмщения, сразу успокоился. И хотя была дана ему хорошая взбучка за этот порох, он не унимался. Нет-нет да и выкинет какой-нибудь «кадриль», как говорил Симон.

Вся деревня не любила Ивашку. Считали его великим злом, какое могло только свалиться на их голову. Но беспечный и шумливый Ивашка и ухом не вёл. Он будто не замечал недружелюбия взрослых, благо его ребята любили и были за него горой. Но бывали случаи, когда и между ребятами возникал спор, который переходил в ссору, а ссора, как правило, кончалась дракой. Иногда бил Ивашка, а иногда лупцевали и его. Приходил домой в синяках и царапинах, но ни на кого не жаловался и злобы не держал. Драка была честная, а коль побили — сам виноват, мало силы нарастил, ловкостью не овладел.

Но предательства Лёхи он не мог перенести. Злость и обида душили его. Ивашка рос, с ним росла и его злоба. Он ждал, когда сможет с Лёхой Каржаком за всё расплатиться! Настанет расплата. Обязательно.

Когда разрешили частную торговлю, Каржаки повеселели. Значит, Советской власти не обойтись без них, без торговцев. И решил Каржак-кулак развернуться с новой силой. Вновь открыл лавку, приделал новое крыльцо с навесом, чтоб покупателей дождём не мочило. А сама Каржачиха, в старомодном лиловом платье с чёрными кружевами, восседала на этом крыльце и зазывала покупателей. Идёт мужик в кооперацию, а она лилейным голоском:

— И чего туда ходить-то, сапоги трепать. Да там и нет ничего путного. Заходите сюда, милости прошу, недорого и всё самое свежее.

Обласканному мужику неудобно отказаться, заходит.

Лёха, старший сын Каржака, вместе с работником Емелькой мотался как одержимый каждый день за товаром. До города и обратно пятьдесят вёрст — в мороз и метель, в дождь и ветер, забыв о сне и отдыхе. Такая жажда овладела Каржаками, во что бы то ни стало разбогатеть, наверстать упущенное. Доказать всему люду, что есть они, Каржаки!