Арка святой Анны
Шрифт:
Жезлоносец поднял жезл и зашагал вперед; алебардщики, снова построившиеся, осторожно оттеснили толпу, которая безропотно подалась назад; и епископ вслед за своим капитулом проследовал неспешным, но уверенным шагом ко вратам собора. Зазвонили колокола, орган вознес свой торжественный глас… и древние своды просторного храма снова огласились пением: «Ессе sacerdos magnus secundum ordinem Melchisedech».
Глава XVI. Молебен
А что же народ, и его неистовый гнев, и его неудержимая и сокрушительная мощь?
Казалось, все это развеялось в воздухе с первым же грозным взрывом выкриков, возвестивших о начале смуты. Сейчас слышалось только перешептыванье там и сям, в отдельных кучках людей. В целом же одни безмолвно глазели на все вокруг, другие потихоньку спускались по лестнице святого Себастьяна, иные входили в собор через боковые врата; большинство же пребывало в оцепенении, в бездействии, впав в то состояние парализованности, которое наступает вслед за сильнейшим возбуждением. Нельзя сказать, что пламя бунта погасили, но оно как бы опало.
Вдруг из толпы вырвался чей-то высокий и пронзительный голос:
— Аниньяс, Аниньяс!
Пошли в ход разного рода утварь и котлы: адски нестройное звяканье и грохот были ответом толпы на этот пронзительный крик, и мятеж снова обрел жизнь — в жару и опьянении, присущих ему изначально.
Рев, вопли, проклятья, восклицанья и угрожающие выкрики свидетельствовали, что кулак народа, оцепеневший на миг под воздействием магнетизма власти и хладнокровия епископа, снова взлетел вверх — в порыве еще большего гнева, еще более грозный.
Все это свершилось мгновенно. И епископ, все время державшийся начеку и не терявший ни присутствия духа, ни горделивой осанки, тотчас осознал опасность положения, ускорил шаг, быстро отдал своим людям соответствующие распоряжения и вошел во храм. В тот же миг двери и собора и дворца захлопнулись перед народом.
Мастер Мартин Родригес и его достойные коллеги вошли в собор вместе со свитой.
Единственным господином и хозяином тесной площади перед собором был теперь народ, он был волен оглашать ее ревом и криками, сколько душе угодно.
И народ вопил и бушевал, поднимая невообразимый шум: бунт набирал силу и мощь… вдруг высокое стрельчатое окно с цветными витражами, находящееся над главным входом и глядящее, как во всех старинных соборах, на запад, растворилось настежь: Мартин Родригес и его коллега, бледные, дрожащие, с испуганными глазами, появились на широком балконе, откуда обыкновенно оглашались и читались народу буллы, индульгенции, отлучения от церкви и прочие наиважнейшие постановления церковной и мирской власти, каковая у нас на родине, в Порто, составляет почти неразделимое единство, как всем известно.
— Тихо! — взревел кто-то в толпе, перекрывая все остальные голоса. — Тихо! Послушаем, что скажет наш судья.
Толпа погрузилась в глубокое молчание.
Жил Эанес знаком дал понять, что собирается держать речь. Народ испугался и затрепетал перед угрозой словесной лавины, которая готова была на него обрушиться. Благородный оратор — как нынче принято именовать самого последнего прохвоста, самого грязного голодранца в кожаных штанах, если решится он разинуть рот перед людьми, — благородный оратор изрек:
— Добрые друзья и честные соотечественники…
— Так, так! Вот это другой разговор.
— Ну, ну. Нас уже величают честными…
— Тихо! Слушайте.
Снова наступила полная тишина.
— Выслушайте меня, добрые люди, и вы узнаете кое-что весьма важное, друзья мои. Наш досточтимый прелат и пастырь, наш сеньор и епископ…
— Варрава, Варрава!
— Вовсе нет, друзья мои, вовсе нет. Послушайте меня.
— Камнями его, предателя! Смерть Иуде, продал он нас.
— Выслушайте меня, выслушайте ради господа бога, и вы останетесь довольны.
— Слушайте, слушайте.
— Наш епископ и наш капитул должны наведаться нынче в часовню святого Марка, что на том берегу Доуро.
— Никуда они не пойдут, покуда мы не дождемся правосудия.
— Не пойдут: святой Марк за народ.
— Великий святой Марк-евангелист! Мы на стороне закона божия, мы хотим, чтобы соблюдался закон божий! И да поможет нам правосудие короля дона Педро!.. Уж лучше пускай святой Марк останется без празднества и крестного хода, чем дозволить вершить и то и другое им, искариотам, в смертном грехе пребывающим.
— Будет вам правосудие, добрые люди. Выслушайте. Перо Пес…
— На виселицу Перо Пса!
— Казнить Перо Пса!
— Казнить, казнить!
— Зачем казнить, мы хотим съесть его заживо.
— Заживо не надо, больно жесткий.
— Разделать и протушить его, чтоб не смердел, смерд! Как разделал король того самого кролика!..{73}
— Ага, кролика, что убил его подружку!
— Придержи язык, грубиян: жену!
— Ну, пускай жену. Лишь бы пес последовал по той же дорожке, что кролик.
— Пес следом за кроликом — так псу от природы положено.
— Ха-ха-ха!
— Верно, хорошо сказано. Подать сюда пса, смерть псу!
— Смерть Перо Псу!
— Смерть, смерть!
Оглушенный оратор, стоявший наверху, совсем отупел от страха и растерянности. Мартин Родригес чувствовал себя немногим лучше коллеги, но, не будучи таким пустопорожним вралем, как тот, сохранял все-таки остатки самообладания; так вот, Мартин Родригес от избытка страха ощутил прилив энергии, отстранил незадачливого собрата и заорал исступленно, заразившись исступлением, царившим вокруг.