Армагеддон
Шрифт:
Мы уже катили в автобусе по Дмитровскому шоссе. Всюду белые новостройки — длинные, в пол-остановки. Смотреть и то соскучилась. Тут я задремала…
Сегодня Олег Евграфович решил прочитать своим гостям новую страничку из «Бесов», утром доработал. Достал с полки толстую картонную папку ДЕЛО, прочел надпись красным фломастером «Достоевский — Песков, Бесы — поэма, 1958 и — (прочерк)», с удовольствием развязал аккуратно завязанные тесемки — с обеих сторон и спереди, пробежал последний листок в пачке, написанный разборчивым почерком — каждая буквочка отдельно — беловик.
Смакуя прежнюю обиду. На камердинера для виду Степан Трофимович ворчал, (Спал, как ребенок, по ночам). И чувствуя себя в ударе, Он сел и написал Варваре Сергеевне…Черт побери, давно так удачно не получалось! «И чувствуя себя в ударе»… Молодец, Олег Евграфович! Подвигается дело жизни. Он и бороду отращивать стал, такая же клочковатая, и взгляд в зеркале из-под насупленных бровей — похож, похож. Имена — отчества тоже — в обоих буква эФ, разве не примечательно? Интересно, что на сей раз Сергей скажет? И как ему не надоест сочинять свои короткие афоризмы: «забыл, что помню я об этом, — и закурил». Удача — «и закурил». Несомненно, редкая удача. Просто находка. «Забыл, что помню я об этом» — это может любой сказать. А вот так закончить «и закурил» — мастером надо быть, тонкачем. Освободился от всей этой тяготы, можно сказать, «и закурил». Прочту, обязательно прочту. И еще это. Не приедет — письмо напишу.
— Ну как ваши «Бесы» поживают? — первым делом спросил я хозяина.
— Ко второй части подбираюсь, — усмехнулся он.
— Уже ко второй? — поразилась моя спутница. Порозовела вся, совсем девушкой выглядит, в кудряшках. Да он, верно, уже и влюблен. Влюбчивый человек, давно его знаю. Потом будет мне писать, как жить учить.
— Это там, где про Великого Инквизитора?
Зыркнул на нее глазами, и не ей — себе буркнул:
— Это из «Братьев».
Белла даже покраснела — ушками, маленькими хорошенькими ушками, стыдно стало — золотые сережки и то почувствовали себя дешевой бижутерией. Действительно, стыдно забывать Федора Михайловича, ведь мы все, как на фундаменте, на нем покоимся, наше поколение.
— Забыл, что помнил я об этом, — примирительно пробурчал Евграфыч.
— И закурил! — подхватила она.
«Все-таки будет сегодня читать свою поэму». — подумал я, не знаю, с каким чувством.
После холостяцкого чая он читал, время от времени поглядывая поверх очков на слушателей.
— Высокомерная, как панна. Нет, не могла простить Степана Трофимовича. Вышел в зал. Ввязался в спор — и крик и свара! Но после чая задремал. Она — Ставрогина Варвара Его с усмешкой понимала, Как он себя не понимал. И то, что выпачкан сюртук В пирожном, все-таки не молод… И то, что шуточки — вокруг И смутный ропот и уколы… Как полагается герою, Он в скорбь гражданскую впадал. Но и в шампанское порою. Перед отчизною стоял Он воплощенной укоризной. Но клуб дворянский ненавистный Он регулярно посещал.— Воплощенной укоризной… Настоящий Достоевский, — одобрил Ефим.
— Вы думаете? — вскинулся автор.
— Конечно, вершина уже достигнута. Проникновение. Слияние с Федором Михайловичем. Помните это? — продекламировал:
— Любил он трудно, безответно И стушевался незаметно…«У всех великих людей бывают недостатки, — подумала я. — И зачем ему это нужно? Четверть века пишет! А, впрочем, он ведь сейчас на пенсии». И вслух выразила свой восторг.
Олег Евграфович был растроган.
— У меня уже есть наброски следующего абзаца. Я ведь неукоснительно следую правилу: строфа — абзац.
Помолчали.
— Очень много зла на земле, — со вздохом произнес Олег Евграфович, глядя в окно.
На дворе рано смеркалось. На ветру летели последние листья — и не скажешь какого цвета. В печурке, за железной заслонкой трещал разгорающийся огонек и все норовил загудеть, как взрослый, как большой. После выпитого чая было особенно уютно.
— Что там на земле! — воскликнула Белла. — А у нас на лестнице. Вечером лампочки не горят. Я подниматься в лифте, честное слово, боюсь. В соседнем подъезде женщину зарезали и норковую шубу сняли.
— В милиции бьют — не попадайся, — элегически произнес Ефим.
Белла не унималась:
— Мосгаз опять по квартирам ходит, слышали? Я двери никому не открываю, только на условный звонок.
Помолчали. Приятно помолчать — вот так, со своими.
— А если он условным позвонит? — поинтересовался Олег Евграфович.
— Не позвонит.
— Отчего же?
— У нее один очень длинный, один средний и три коротких.
— Действительно, конспирация.
— Не поможет. Россия — империя зла, — ляпнула Беллочка.
— С Рейганом я не согласен, — поспешно заметил Ефим. И показал на потолок. Наверху жила соседка Вера Ивановна, молодая мать-проститутка.
— А я согласна, — сказала Беллочка. — Это же на тысячу лет, как берлинская стена.
— Тысячелетний рейх, — значительно поднял палец Ефим. — Быть диссидентом бесполезно. Уезжать отсюда надо.
— Слышал, и Коровины поднялись, — оживилась Беллочка.
— Неужели? Но Коровины, простите, не евреи! — удивился Евграфыч.
— Ха-ха! Не смешите меня, — возразил Ефим. — Всем известно, Олег Евграфович, ее мама — Гурвич.
— Но, если поразмыслить, куда ехать? — хозяин решил перевести состав на другие рельсы.
— В Америку едут, — сказала Беллочка.
— Америка — бездуховная страна, — сказал хозяин, как само собой разумеющееся.
— Ну, Олег Евграфович… — протянул Ефим.
— Мы бедные, но у нас есть все, они богатые — у них ничего, — теперь вагончики слов покатились в другую сторону.
— В Америке зла хватает: и программа космических войн, и негры обнаглели, — согласился Ефим.
— А спросите любого негра, есть у них Лев Толстой? — воззрились строгие хозяйские очки.
— Достоевского у них тоже не наблюдается, — вздохнула Беллочка.
— Зато у них — гениальные руки и ноги, и великий Майкл, — возразил Ефим.
Очки посмотрели на стенные часы — жестяные с гирей.