Чтение онлайн

— А какой он из себя? — спросил старшина.

Я перевел.

— Весь такой черненький, высокий, — сказала Мец-майрик, не отрывая глаз от лица старшины.

Я перевел.

— И широкоплечий? — спросил старшина.

— Да, сынок, широкоплечий, — радостно закивала бабушка, когда я перевел ей его слова. Она все так же неотрывно глядела на старшину. — А уж сильный какой, ну прямо как лев.

Я перевел.

— Глаза черные, большие? — продолжал расспрашивать старшина.

— Да, сынок, да, — все больше и больше радуясь, кивала Мец-майрик.

— И волосы вьются? — спросил старшина.

Мец-майрик нетерпеливо несколько раз кивнула: мол, да, да, да…

— А как же, конечно, встречал! — широко улыбаясь, воскликнул старшина. — Так ведь он был командиром нашей батареи! А уж так воевал, так воевал — и впрямь был храбрый, как лев.

Я, пораженный словами старшины, молча уставился на него.

— Ну, чего ты, Геворг, смотришь на меня? — спросил старшина. — Переведи бабушке своей то, что я сказал.

— Так ведь… дядя Ванес, командира вашего звали Рубеном, — отведя взгляд от лица старшины, проговорил я. — А моего дядю — Суреном… И ему не девятнадцать, а уже двадцать пять…

Мец-майрик тревожно переводила глаза с моего лица на лицо старшины.

— Нет, нет, я теперь припоминаю. Его звали Суреном, — прервал меня старшина. А потом уже тише: — Ну как ты не понимаешь, малец, а?..

— Геворг, о чем вы там говорите? — нетерпеливо сказала бабушка. — Так встречал Ванес твоего дядю?

А у самой глаза такие, такие… Я не выдержал и выпалил одним духом:

— Да, Мец-майрик, дядя Ванес встречал его на фронте, нашего дядю. Он был командиром и воевал храбро, как лев!

— Я так и знала, что он будет храбро воевать. — И у нее лицо просветлело, успокоилось. Тревоги как не бывало в глазах.

— И еще скажи бабушке, что победа над фашистами не за горами. Наши теперь уже освобождают соседние страны, а потом двинутся на Берлин. Некогда писать сейчас домой. Вот так и скажи, дружок, — закончил старшина и потрепал меня за волосы.

Я перевел бабушке его слова.

После этих слов лицо Мец-майрик стало совсем веселым.

— Спроси Ванеса, — сказала она, — может, он еще хочет каши, а? Пусть не стесняется, на дне казана еще есть.

— Бабушка говорит: ешьте еще, она наскребет.

Старшина рассмеялся и сказал:

— Ей-богу, больше не хочу. Наелся во-от так. — Он провел правой рукой себе по горлу.

Я перевел бабушке все, кроме слов «ей-богу». Я просто не знал, как их перевести, да мне думается, это и неважно было. Главное — передать суть. Хотел я от себя сказать старшине, что любимое занятие нашей бабушки — это кормить всякого, кто попадет к ней в руки. Но потом передумал: к чему распространяться о слабостях своих близких?

Но тут старшина встал, сказав, что уже поздно и ему надо идти. Прощаясь, он низко-низко поклонился бабушке, еще раз сказал «спасибо» и вышел.

Тихий вечерний час.

Мец-майрик, отпустив обед последнему колхознику, садится подсчитывать крохотные талончики, которые она отрезает от продовольственных карточек.

Мы же с братом, не найдя себе никакого занятия, без всякой цели слоняемся около кухни…

Подъезжает со скрипом арба, запряженная парой красновато-коричневых быков, и останавливается перед распахнутыми дверьми кухни. На козлах сидит рыжеусый возница с длинным ивовым прутом в руке.

— Ахчи Машок! — кричит он, легко спрыгивая на землю. — Выйди-ка наружу, продукты привез!

— Хорошо сделал, что привез, Тигран-джан, хорошо сделал, — отвечает Мец-майрик, выходя из кухни.

— Суп-муп еще есть? — спрашивает Тигран.

— Почему нет, миска-другая осталась, входи, поешь, — отвечает Мец-майрик, и оба входят в открытую дверь кухни…

Каждый день под вечер Тигран доставляет сюда из села продукты, из которых Мец-майрик на следующий день стряпает обед для тех, кто работает в поле.

Тигран — высокий, сутуловатый человек, в черной барашковой шапке, из-под которой неожиданно голубеют ясные глаза. Пожалуй, самое примечательное в нем — это его длинные пушистые усы ярко-рыжего цвета. У этих усов одно поразительное свойство: они как бы служат барометром его настроения.

Если у него хорошее настроение, они весело торчат пушистыми кисточками в стороны. Если же плохое, то усы его огненно-рыжими сосульками свисают по углам плотно сжатого рта.

Что и говорить, у него странная, совсем не похожая на остальных армян внешность.

«Мец-майрик, почему он не такой, как все?» — спросил я однажды бабушку. «Как это — не такой, как все?» — «Армяне ведь все черноволосые и черноглазые, а у него волосы рыжие и синие глаза». — «Он такой, какими когда-то были древние армяне — рыжеволосые и голубоглазые. Это нынче все черные…»

Неизменно, в холод и в жару, он носит черную барашковую шапку, поскольку считает ее единственным достойным настоящего мужчины головным убором.

И конечно, он очень гордится своими усами.

И то ли из-за его привычек, то ли из-за того, что он носил имя древнеармянского царя, мы его прозвали, — конечно, между собой — Тиграном Вторым…

Так вот, после того как рыжеусый Тигран вместе с бабушкой скрылись в дверях кухни, я и Грантик остались стоять у арбы, лениво разглядывая запряженных в нее красновато-коричневых быков. Они стояли спокойно в упряжке, жуя свою бесконечную бычью жвачку и не обращая ни малейшего внимания на нас.