Чтение онлайн

Сказать, что Арончику стало дурно - не сказать ничего.

– Готеню!
– заорала на весь дом бабушка.
– Откуда ты взял эти огромные деньги? Признавайся!

На крик сбежались родители Арончика. Дело в том, что до этого момента Арончик никогда ничего чужого не брал, и поскольку вором он был совсем неопытным, он и прокололся, спрятав злосчастный рубль под подушку, но уже свою.

Папа, узнав в чём дело, сходил в другую комнату и принёс большой кожаный ремень, коим и отхлестал несостоявшегояся вора. Потом мама учуяла запах папирос и Арончику пришлось во всём сознаться. Он горько плакал, но не столько от боли, сколько от стда перед родными: ему, как никому, была хорошо известна цена этого рубля: ровно столько папа получал за пару сшитых валенок.

На следующий день папа пошёл в поселковый совет и Топеле был низвергнут с престижной и почётной должности коменданта катка. Моло того, председатель сельсовета пригрозил ему судом, если тот потребует возврата долга с мальчишек, которых оказалось совсем немало.

Арончик после той папиросы подсел на курение: уж очень ему хотелось быть взрослым. Сигарет не было - он с ребятами собирал окурки. А если мама отправляла его в магазин, он оставлял себе несколько копеек и в течении недели, а то и двух у него собиралась необходимая сумма на пачку папирос "Мотор". Он сделал дырку в кармане пальто и прятал папиросы там, за подкладкой.

Как-то раз, когда во дворе школы была драка, какая обычно бывает во дворах школ, одноклассник Арончика Зюня Перельман нащупал в кармане пальто мальчишки пачку папирос, о чём незамедлительно доложил директору школы Гитерману.

У Шейлока Абрамовича разговор с курильщиками был коротким:

– Немедленно приведи сюда свою маму. Пока не придёт - в школу можешь не ходить!

Если бы сейчас кому-нибудь из подростков сказали "в школу можешь не ходить", счастья было бы полные штаны. В тое далёкие годы ученик, отстранённый от школы за нарушение дисциплины, как бы приговаривался к позорному столбу. Все только и говорили: "Какой позор! Арончик-то каков! Курильщик несчастный! И где только он деньги на папиросы брал?"

Арончик, как пришибленный, два дня просидел во дворе школы, глядя на окна директора, но маме говорить о вызове боялся. Вернее, не столько боялся мамы, сколько отца. Через два дня Гитерман вышел во двор и строго сказал:

– Завтра родителей не будет в школе - исключу к чёртовой матери.

Делать нечего: пришёл Арончик домой, сказал маме. А у той проблема: школа - приличное заведение, абы в чём не пойдёшь. Пальто у Бейлы было старое-престарое, никак руки не доходили новое справить.

Пошла мама к соседке, одолжила у неё пальто, сшитое из обычного крестьянского сукна, Набросила на голову старый бабушкин пуховый платок и поплелась в школу, держа Арончика так, чтобы не вырвался. А он и не собирался вырываться. Так они и вошли в кабинет к Гитерману: сначала мама, потом сын с поникшей головой.

Гитерман строго посмотрел на Арончика и Арончику опять стало не по себе, а потом просто сказал:

– Мальчик мой! Посмотри на свою маму.

Арон поднял глаза и посмотрел на Бейлу. Бейла плакала.

– Будь мужчиной! Сделай, пожалуйста так, чтобы эта достойная во всех отношениях женщина никогда больше не проронила ни одной слезы из-за тебя и твоих выкрутасов. Те деньги, что ты прокуриваешь - выкинутые деньги. Это новый платок для твоей мамы.

Ещё раз посмотрел на Арона и вымолвил:

– Идите. Я не смею вас больше задерживать.

Арон стоял, как вкопанный. От Гитермана он ждал чего угодно, только не этих слов. Они жгли душу и заставляли плакать сердце. Это был удар, поболнее всех папиных ударов.

– Я больше не буду. Я честное слово больше никогда не буду курить. Поверьте мне! Пожалуйста!

– Я верю. Идите, - просто сказал директор и уткнулся в бумаги.

Арончик с мамой вышли из кабинета и молча побрели к дому.

Арончик сдержал слово, данное директору. Никогда в жизни он больше не притронулся к папиросам: н когда учился в школе, н когда стал студентом и даже на фронте, когда воевал, он не прикоснулся к табаку, отдавая свои сто грамм спирта и двадцать грамм махорки однополчанам.

ЭПИЛОГ

Окончив 7 классов еврейской школы, Арончик поступил в украинскую десятилетку и поскольку в еврейской школе все предметы, кроме русского и украинского, изучались на идиш, у парня возникли серьёзные проблемы именно с этими двумя языками. К тому же учительница, преподававшая эти два языка, имела блат в РАЙНАРКОМПРОСЕ, где работал её муж и каким-то непостижимым образом каждый год имела трёхмесячный декретный отпуск прямо посреди учебного года. Все знали, что этот отпуск - самая настоящая туфта, но никто ничего сказать не мог, даже директор Гитерман. Уроки заменить было некем и вся орава детей либо гуляла, либо изучала идиш, благо учителя этого языка имелись в наличии в необходимом количестве.

Хотя, если честно, всё остальное время, пока эта красотка находилась в школе, было потерянным точно также, как и её декретные отпуски. Про неё говорили, что и русский и украинский она знала, как турецкий султан мог знать идиш. С этой дамочкой всё было просто: ей нужно было рассказать прочитанный текст, и поскольку никто лучше Арончика это не мог сделать, она вызывала только его. Может быть поэтому, когда в украинской школе у всех выпускников еврейской школы было по сто ошибок по украинскому языку, Арончик делал только сорок. Мама взяла репетитора и Арончик благополучно был переведён в восьмой класс.

Школу он окончил на "хорошо" и "отлично" и готовился, как и все молодые люди того времени, идти в армию.

Но и тут парню не повезло: в армию его не взяли. Вызвали в военкомат и сказали: "Не пригоден ты для воинской службы по причине плоскостопия и разных детских болезней". Арончик не долго думая, подал документы в Житомирский пединститут и вот он уже, слава Б-гу, студент первого курса исторического факультета и по совместительству, поставщик хлеба для своей семьи.

Но не это занимало Арончика в его 18 лет. Дело в том, что одновременно с обучением в институте и поставкой хлеба, Арончик подрабатывал у юриста по фамилии Вольфман. Вольфман был вдовцом некоторое время, а потом женился на женщине с пятью детьми, да к тому же украинке. Дети были разного возраста и от разных мужей, но истосковавшись по отцам, приняли юриста, как родного, и величали его исключительно папой.