Чтение онлайн

Поскольку у них в колхозе не было ни добрых, ни злых фей, а окрестные болота, где в своё время водились ведьмы, трактористы давно уже осушили, колхозники сами принялись пророчить новорождённому, что ждёт его в этой жизни. Как по звёздам читали!

— Этот малый вырастет-будет железо мять, как воск, — подержав крепкую ручонку младенца, сказал колхозный кузнец Наковалюс и подарил малышу кувалду весом в полпуда, полфунта и ползолотника. Не всяк подымет.

— Пока он вырастет, от твоей кузни и духу не останется, всё машины делать будут, — не согласился ночной сторож дед Караулис. — Быть парню солдатом: живот у него ёмкий, голос звонкий, и смотрит на всех с прищуром-сразу видно, будет метким стрелком. — Он подошёл к младенцу, ущипнул его за ляжку, дёрнул за нос и подарил ружьё.

Не какую-нибудь хлопушку, что солью заряжать, а самую настоящую пищаль старый дед принёс — самопал кремнёвый!

— Ну нет уж, дудки! — возразил сторожу кладовщик Амбарас. — Погляди-ка на его пальчики: загребущие, к себе тянут, как у ястреба. Кладовщиком будет малый! — определил он и, подойдя к люльке, преподнёс Рокасу овчинку — кожушок подшить. Искусственную, в парикмахерской накрученную.

— Сам вырастет — и пальцы выпрямятся, — решил пастух Выгоняйла. — Будет стадо пасти: и сильные руки, и звонкий голос, и пальцы хваткие — всё пригодится пастуху при стаде. — Поклонившись в пояс, он подарил маленькому Рокасу рожок. И кнут ремённый.

Все желали новорождённому счастья в жизни, один лишь тракторист Пахайтис молчал, потягивая пиво. Наконец он вытер губы, встал и торжественно начал:

— Все ваши ремёсла хороши, а пожелания и того лучше, но только вы изрядно поотстали. Настоящему колхознику трактор подавай, стального коня… — да так и не кончил. Поглядел на Кризаса и прикусил язык.

Разозлился Кризас оттого, что соседи прочат его сына не в инженеры, не в генералы, не в министры, не в ветеринары и даже не в председатели колхоза. Топнул в сердцах ногой и ляпнул:

— Мой сын паном будет!

Как топором отрубил.

Соседи так и ахнули, спорить пробовали, возражать пытались, но Кризас упёрся словно бык — не переспоришь. Когда гости разошлись, Дарата, жена Вершка, спросила мужа:

— Тебе что, пиво в голову ударило?

— Сказал, паном — значит, паном будет! ~ гаркнул Кризас, покраснев как рак.

— Каким ещё паном?

— Самым настоящим: будет летом в галошах ходить, от солнца под зонтик прятаться, очки для важности носить и тростью помахивать, чтобы простой народ боялся, шапки за версту снимал.

— Да ведь панов-то давно уже на свете нет, — убеждала мужа Дарата, — все попередохли от безделья, а ты хочешь, чтобы наш единственный сыночек паном был! Ни за что! Пусть уж лучше в подпасках бегает: глядишь, хоть ложку вырежет кленовую, из сосновых корешков лукошко сплетёт, из тальника свистульку смастерит… А что пан умеет?

— Панствовать! — грохнул кулаком по столу Кризас.

Будто печатью припечатал. И пришлось Дарате смириться перед мужем, не мешать мудрецу своей дорогою идти. Широкой, как собачий лаз, прямой да сухой, как брод болотный. За всеми панами вслед.

Говорят, яблоко от яблоньки недалеко откатывается. А вот Рокас, ещё и шагу не шагнув, с первых дней весь род Вершковый заткнул за пояс. Мал да удал.

Начать с того, что родился он с четырьмя зубами и трёх дней от роду клёцки ел. Крутые, слипшиеся, по три штуки зараз проглатывал. Ещё через неделю прямо из кувшина квас хлебал. За милую душу — не поморщившись.

А горластый, а сердитый был! А тяжёл-то до чего! Месяца не пролежал люльку продавил. Дубовую, медью окованную. Тогда мать его на печку уложила.

Осела печка, прогнулась, как спина у мерина, однако выдержала младенца. Может, так и рос бы Рокас на тёплой лежанке, да спустя полгодика, раз-брыкавшись, все кирпичи повышиб. И рухнула печка. Со страшным грохотом. С того памятного дня перебрался Рокас на сеновал. Спал без просыпу ребёночек.

Но вот исполнился мальчонке год, отец привёл его в избу и стал учить панской мудрости.

— Видишь ли, сынок, — начал он издалека, — спать да жрать и простой народ умеет, а пану притом ещё и думать полагается- И Кризас постучал себя по лбу. Как в запертую дверь.

— А я думаю, батя, — ответствовал сынок и со всего размаха хватил себя кулаком в лоб.

— О чём же ты думаешь?

— Думаю, что моя башка позвонче, — сообщил Рокас.

— Разве так думают? — покачал головой отец. — Каждый простолюдин скажет, что цыплёнок из яйца вылупился. А пан, тот ещё подумает, как это цыплёнок сперва в яйцо забрался. Вот как думать надо!

И задумался тут Рокас. Сидит, час думает, два думает, не шевелясь, а отец на него любуется. Глаз не сводит.

— Ну как, сынок, надумал что-нибудь? — спрашивает ласково.

— Нет ещё, — трясёт башкой Рокас.

Отец суетится вокруг него, деревянными башмаками по полу бухает. Наконец не вытерпел, снова спрашивает:

— Ну, придумал?

— Ага…

— Так чего ты ждёшь? Выкладывай!

— А куда воробьи денутся, когда наша изба сгорит?

Кризас только руками всплеснул от радости. Ну и ну! У мальчонки, можно сказать, молоко на губах не обсохло, а его уже хоть на митинг выпускай докладывать.

Как по писаному шпарит.

— Ах ты умница-разумница! Всё насквозь видишь! — радовался отец, обнимая Рокаса.

А мать, смахнув слезу, поднесла сыночку полное решето орехов. Лесных, отборных — один в один.

— Угощайся, сынок.

Тот потянулся было за орехами, но отец остановил его:

— Пан так не делает. Ты сперва поблагодари мать, а затем попроси, чтобы своей рукой тебе отсыпала.

— Ещё чего! — рассердилась Дарата. — Пускай сам берёт.

— Рокас, не будь дураком! — предупредил отец. — Материна горсть вдвое больше твоей!

Но мальчик не слушал ни мать, ни отца. И руки за спину спрятал.