Шрифт:
Пролог
Сидящий в глубоком кресле мужчина был невероятно стар. Он доживал на свете уже второй век, и жизнь не пощадила его, всласть поглумившись над его внешностью. От времени его волосы стали даже не белыми, а бесцветными, точно так же, как и глаза, которые уже давно слепы. А тело его и вовсе напоминало скелет, обтянутый похожей на тонкий пергамент кожей и словно бы начисто лишённый мышц. И тёплая, не по погоде, одежда лишь подчёркивала возраст старика.
И словно в противовес ему – король. Тёмноволосый, с ярко-синими глазами, высокий даже сидя в низком кресле – он выглядел сущим подростком, несмотря на свои сорок лет. И смотрел он с несвойственной возрасту надеждой.
– Учитель… – Лерион нахмурился, вспоминая положенную случаем формулировку. – Оракул. Скажи мне, что видишь ты?
Он нетерпеливо расправил лежащий на подлокотнике листок, готовясь записывать.
– Две дочери, отцу на радость …
Голос старика совершенно не соответствовал внешнему виду – сильный, напевный и тягучий баритон любые слова превращал в сказку.
– Похожи, словно капли две, – старик сделал паузу, начав мерно раскачиваться, словно маятник часов. – Узнай же ту, что силой обладает. А главный выбор женщине оставь.
– Что?.. Учитель?..
Король хотел спросить, о чём речь, но старец распахнул глаза и посмотрел прямо на него. Слепые глаза на один удар сердца обрели насыщенный фиолетовый цвет, в котором можно было разглядеть смесь синего и красного цветов, сошедшихся в диковинном танце.
– Не ошибись, иначе же обеих потеряешь! – сурово произнес Оракул, глядя прямо в душу своего собеседника, от чего не робкий, взрослый и властный мужчина, смутился словно нашкодивший подросток.
Несколько секунд молчания, но и во второй раз ему так же не удалось задать мучивший вопрос: не работающие уже несколько десятилетий напольные часы, стоящие около стены, внезапно начали отбивать полдень.
В комнату осторожно заглянул слуга.
– Ваше Величество… Там… – паренёк старательно пытался говорить спокойно, но отдышка всё равно прорывалась. – Королева!.. Она… Она зовёт вас!
Старик, как и пророчество оказались… Не забыты, нет. Но их значение сильно упало в цене, вытесненное более важной новостью. Бежать монархам не пристало, но шагал Лерион очень и очень быстро, практически не обращая внимания на дорогу и перешагивая всевозможные препятствия совершенно механически.
В покои своей жены король ворвался, чудом не сметя с ног повитуху, и выдохнул. Его супруга, его королева, его любовь… Его Кармель лежала на кровати бледная и измотанная, с растрепавшими волосами, от влаги приобретшими цвет гречишного мёда. Увидев мужа, молодая женщина улыбнулась той самой, полной нежности улыбкой, от которой, кажется, даже цветы в палате расцвели пышнее. Подойдя к ней, Лерион церемонно коснулся поцелуем её руки. Лишь то, что поцелуй длился дольше положенного, выдавало всю его любовь.
– Лери… Моя Светлость, я рада, что ты пришёл, – тихо произнесла Кармель, умиротворённо закрывая глаза.
Король запечатлел на её руке ещё один долгий поцелуй, с неохотой отстраняясь.
– У вас две девочки, – повинуясь молчаливому приказу произнесла повитуха.
Она указала на кроватку, в которой мерно посапывали две крохотных малышки. И рядом уже сидела их будущая нянька, выбранная лично Кармель. Сима выглядела немногим старше самой королевы, и была её названной сестрой, и король мог не переживать за своих дочерей. Величественно кивнул прислуге, и покинул покои, окончательно успокоенный.
А оставшийся в одиночестве старик, сидя в башне, едва заметно улыбнулся, слепыми глазами глядя на что-то, ведомое лишь ему одному.
– И мир затрепетал, предчувствуя беду. Но колесо Судьбы уж начало свой ход… – последнее дыхание сорвалось с губ Оракула вместе с его самым последним предсказанием, после чего он буквально растворился в воздухе, рассыпавшись серебристой пылью, которую тут же подхватил порыв ветра, появившийся из ниоткуда…
***
– Кармель, ты уверена?..
Сима с тревогой смотрела на королеву. Они были в покоях одни, если не считать двух спящих малышек, и можно было говорить не без лишних церемоний.
– Я просто не могу поступить иначе, – в глазах Кармель плескалась печаль пополам с решимостью, но при взгляде на дочерей её голос наполнился нежностью. – Не могу. Я прожила жизнь. Я люблю и любима… А моя малышка умирает, не прожив и пару месяцев.
Женщина сморгнула непрошенную слезинку и подняла на свою молочную сестру взгляд, полный мольбы.
– Ты позаботишься об Артемии? О моей наследнице…
– А как же Астерия? Она тоже твоя наследница, – с укором заметила Сима.
– Астер моя дочь. Но именно Мие не повезло стать наследницей. Только в ней может проявиться моя кровь…
Королева ласково погладила малышку по голове. Бледная, хрупкая и маленькая на фоне лежащей рядом близняшки, девочка спала тревожным сном. Не надо быть лекарем, чтобы понять, что жизнь в её теле держится с трудом.
– И всё же стоит сначала попробовать вознести молитву Богине, – неуверенно возразила Сима.
– Арион не всесильна, – строго возразила Кармель. – И скорее всего плата будет та же. Ты позаботишься о моих девочках? – королева требовательно посмотрела на Симу. И столько мольбы было во взгляде, что та не смогла отказать.
Кармель улыбнулась светло и умиротворённо, и с нежностью поцеловала обеих своих дочерей.
– Я, Кармель Оннор Китенская, младшая жрица Арион, Богини жизни, отдаю свою жизнь взамен и в уплату за жизнь своей дочери, Артемии, – уверенным тоном начала эта женщина, совсем ещё девушка, лишь недавно ставшая матерью. Она взяла ленту, которую вышивала не так давно. Белоснежная лента с серебристой вышивкой «Артемия». – Я прошу и требую… Арион защити её, как свою дочь! – торжественно провозгласила Кармель.
После этих слов королева провела кинжалом, поданным Симой, поперёк своей правой ладони и сжала этой рукой ленту, позволяя крови впитаться в шелк. Вместе с кровью, в шелк переходила и сила, и жизнь.
В отличие от Астерии, которая выздоровела всего через два дня после того, как заболела, Артемия была слабой. И сейчас Кармель без раздумий отдавала всю себя своей маленькой дочери, на протяжении тринадцати дней балансирующей на краю смерти и жизни.
Сима с болью и тоской наблюдала как Кармель жертвует себя на алтарь ради жизни дочери. Несмотря на все возражения и попытки отговорить, женщина прекрасно понимала чувства королевы. Жить, зная, что ты мог спасти своего ребенка, но не сделал этого… Невыносимо.