Чтение онлайн

– Я люблю тебя, – возразил бард, стараясь вложить в голос всю искренность, на какую только способен человек.

– Это только слова.

– Это правда! – оскорбление воскликнул Корс Кант. «Вот интересно, – заговорил в нем друид, – а Мирддин благословил бы такой брак? Рождена-то она свободной, но пока что – простая вышивальщица.., не друид, не посвященная в искусства. И даже не богачка».

– Мое сердце мне так не говорит, – печально проговорила Анлодда, – потому что я дрожала, как старый дядюшка Лири с похмелья. Пока – нет.

– Но твоя красота!.. Твоя кожа бела, как морская пена, волосы подобны пламени, отраженному в спокойных водах озера!

– Волосы у меня багряные, – вновь сердито поправила Анлодда юного барда.

– У тебя что, глаз нет, и ты не видишь ничего выше моей груди? Ты не обманешь меня глупыми строчками из друидских стишков! Думаешь, девушка так и бросится тебе в объятия и растает от страсти только из-за того, что ты будешь сравнивать ее со всякими там озерами, морями и прочими географическими штучками? Пф-ф-ф!

Глаза ее полыхнули пламенем, она прищелкнула пальцами.

– Под тюрбаном моим кроется гораздо больше, нежели под платьем, знай это, и клянусь Иисусом, Марией и Медб, скорее Ирландское море станет теплым, чем я позволю тебе снова коснуться меня!

И она торжественно указала на дверь – совсем как греческий актер, дурно играющий роль Юноны.

Ошеломленный таким внезапным оборотом дела, Корс Кант, пошатываясь, побрел по комнате, волоча за собой смятую тунику. Отодвинув в сторону занавес, он оглянулся, увидел смущенное, искривленное гримасой муки лицо возлюбленной.., уверенности в этом лице было не больше, чем в его собственном. Но была ли хоть тень желания под этой мукой? Хоть тень? Он покачал головой и вышел в коридор.

– Вышивальщица! – проговорил он достаточно громко для того, чтобы она услышала. А потом поплелся к лестнице.

Он вернулся к себе, думая об Анлодде, лежавшей на постели в одной сорочке, а сам улегся и принялся думать о том, как же ему обрести покой. Никакие ухищрения ему не помогли. Он закрыл лицо руками и заплакал, беззвучно и отчаянно.

Наконец чувство голода взяло свое (ведь за все время пира Корс Кант съел только кусок печенья). Юноша встал, обошел стороной триклиний и отправился прямиком на кухню, не желая ни с кем разговаривать. Он надеялся вернуться к себе, в темную комнату, с чашей, до краев полной объедков медовых печенюшек Моргаузы, усесться и есть их одно за другим, пока ему не полегчает.

Но стоило Корсу Канту скользнуть за занавес кухонной двери, он налетел на нечто, показавшееся ему горой. Бард замер на месте. В дверном проеме стоял не кто иной, как принц-легат Ланселот, собственной персоной.

– Бард, – требовательно вопросил фаворит Аргуса. – Ты говоришь по-латыни?

Он был так взволнован, что его чудовищный акцент почти исчез. От Ланселота пахло пороком, и имя этому пороку было Гвинифра.

Корс Кант слишком сильно перепугался для того, чтобы обойти заданный ему вопрос.

– Да, трибун, тебе хорошо известно, что я говорю на всех языках, на которых пою. И на латыни, и на греческом, и на…

– Пойдем со мной, сынок, у меня есть для тебя работа переводчика.

Сильная рука крутанула барда, повернула спиной к кухне и толкнула к той самой лестнице, по которой он только что спустился. Испуганный юноша молился только об одном: не наскочить бы на Анлодду.

Они одолели первый лестничный пролет, повернули в сторону от комнаты Анлодды и вошли в другую дверь, в самом конце коридора.

«О Господи, где это мы?» – гадал бард. Явно они попали в покои истинного воина. По стенам висели мечи, топоры, части доспехов. Штукатурка на стенах была выщерблена и поцарапана клинками и лезвиями всех фасонов и размеров. В дальнем углу стояло несколько копий. Корс Кант наконец сумел различить синий и черный цвета – цвета Лангедока.

В комнате имелись стул и табурет. На полу валялись обломки столика. Ланселот отпустил барда и уселся на стул, положив ногу на ногу. Корсу Канту показалось, что так сидеть жутко неудобно.

Бард склонил голову, приготовившись слушать Ланселота. Когда трибун не в духе, лучше всего было выказывать ему все подобающее почтение.

– Государь, – робко спросил Корс Кант. – Что ты желаешь перевести на латынь?

– Совсем наоборот, сынок, – усмехнулся сикамбриец. – Я кое-что написал по-латыни. А ты скажи мне, что это значит.

Корс Кант диковато глянул на Ланселота. «Он? Записал кое-что по-латыни? Он кого тут дураком считает? Я же своими глазами видел, как он однажды пытался нацарапать собственное имечко на кинжале!»

Но сейчас спорить было не с руки.

– Я тебе прочту, что записал, – сказал принц.

– Читай, государь, но не могу ничего обещать, ибо не знаю, достаточно ли хорошо ты расслышал слова на иноземном языке.

Опасения барда были оправданны – за все годы пребывания в Камлание Ланселот постоянно отказывался изучать латынь, что очень раздражало Артуса.

Ланселот фыркнул, пошевелил губами и произнес первую фразу: «Pax restituenda est, quod cumulo pretiosus, prius cum terra sub barbatulum unguiculus bisculus torqueat».

Корс Кант попятился, открыл рот.

– Но это.., какая-то не правильная латынь! – запротестовал он.

– Проклятие! Ну, может, я несколько слов произнес неверно.., все равно – переводи!

Ланселот, почесывая небритые щеки, снова заглянул в пергамент.

«Если бы я не знал, что он неграмотный, – думал ошарашенный Корс Кант, – я мог бы поклясться, что он взаправду читает».

Бард поскреб подбородок, все еще гладкий после вчерашнего бритья.

– Ну.., если ты настаиваешь, принц, это значит примерно следующее: «Мир должен быть восстановлен, ибо я сумасброден и нагромождаю его с тех пор как первое раздвоенное копыто согнулось перед тем, кто носит козлиную бороду».