Чтение онлайн

— Что с тобой?

— Я не люблю разговоры на такие темы — слишком рана глубока, но ты настоял и вынудил. Всё, всё, всё!

— Эта Анна Яковлева… Лучше расскажи о ней. Эта женщина тебя любила? — обхватив меня за плечи, он вдруг силком подтягивает к себе. — Не упрямься, иди ко мне.

Не знаю, но она была всегда внимательна и очень терпелива.

— Ты плохо себя вела? Капризничала и строила неприступную царицу?

— Мне тяжело об этом судить. В конце концов, я была ребенком, жалкой подопечной, случайно вылупившейся человеческой личинкой, получившей супершанс на жизнь. Понимаю, что говорю о себе в негативе и с пренебрежением, но с правдой трудно спорить. Такие дома — живые язвы на теле добропорядочного общества в цивилизованном государстве.

— Это грубо, жена.

— Значит, я грубая и злая, — произношу, почти не раздвигая губ. — Однако я точно помню, что всегда хотела ласки и любви. Вероятно, это жалкий остаток, возможно, атавизм, настойчиво взывающий о спасении тела и души. Я их, сейчас мне кажется, выпрашивала, клянчила, просила милостыню, как маленькая попрошайка. Думаю, что подобной беспривязностью многих раздражала. Еще бы! Представь, что рядом крутится малявка, заглядывающая тебе в лицо. Как бы ты поступил?

— Не знаю, — прикрыв глаза, мне отвечает.

— Накричал бы?

— Зависит от того, как ты просила. Если продемонстрируешь, то я смогу конкретнее ответить на поставленный вопрос.

Нет уж! Хватит! Я в той жизни хорошо напресмыкалась. Он не дождется того, о чем просит, скрывая темный взгляд.

— Всего лишь хотела по вечерам скручиваться в жесткий бублик у теплого бока, слышать только низкий, но мягкий и спокойный, голос, смотреть на мир глазами этой женщины, дышать с ней в такт. Она была мудрым, но глубоко несчастным человеком…

Своих детей, как, впрочем, и мужа, у доброй Яковлевой не было. В ответ на все вопросы о семейном положении «мама» загадочно улыбалась и глубоко вздыхала, и выдерживая определенную паузу, обычно резюмировала тем, что у нее слишком много непослушных воспитанников, каждому из которых она хотела бы уделить максимум своего внимания. А будь у нее, например, полноценная семья — муж и выводок непоседливых детей — заветное желание обнять всех страждущих никогда бы не исполнилось. Так что:

«Все только к лучшему, цыпленок» — с улыбкой отвечала и гладила меня по голове.

— У тебя были мальчики? Поклонники или ухажеры? Наглые козлы?

— Мне кажется, ты определенно знаешь на свой вопрос ответ.

— И все же?

— Нет.

— Почему? — целует в плечо и вместе с этим стягивает простынь, которой я спасаюсь от него.

— Не знаю. Наверное, я им не нравилась.

— Не нравилась ты или они тебе не нравились?

Есть существенная разница?

— Все вместе.

— Хм! — обводит контур обнажившегося полушария, ногтем царапая и потирая вздыбленный сосок.

— Я… Я… Наверное, не хочу. Вернее, не готова. Ты сказал, что с этим можно подождать. Передумал?

— Вот ты и боишься, трусиха. Этот ужас, по всей видимости, тебе не по плечу?

Костя целует мою шею, а я вместо погружения в сладостное наслаждение, прислушиваюсь к звукам, которые не доносятся, как я не стараюсь, напрягаясь, из детской рации, подмигивающей ярко-голубым светлячком маленького индикатора.

— Я сейчас приду. Прости, — выворачиваюсь из его объятий, подбираю свой халат, и на ходу пропуская руки в рукава, вылетаю пулей из нашей спальни, перед этим зайцем выпрыгнув из супружеской кровати…

Сынишке уже немногим больше, чем три месяца, но он все так же просыпается по ночам с банальной просьбой о кормлении, которое я ему, приставив руку к голове, естественно предоставляю. Тимка причмокивает и крякает, пока мусолит соску на бутылочке с теплой смесью, которую уже любит и даже ждет. С закрытыми глазами, малыш активно двигает губами, проглатывает и тут же хлопает ручонкой по моей груди, требуя добавки. Такой вот маленький обжора и хитрый обормот.

— Всё? — губами трогаю детский лобик и отставляю в сторону рожок.

Я должна быть очень счастлива? Сегодня самый лучший день? Я вышла замуж за прекрасного человека, получила теплый кров, уверенную помощь и надежную поддержку. Но какой ценой?

Гоняю мысли, пока размешиваю ложкой горячее какао в огромной белой чашке и прячусь в пустой и полутемной кухне. Переступаю с ноги на ногу, танцую, вращая бедрами, выписываю нижней половиной тела четкие восьмерки, затем немного отклоняюсь и тут же упираюсь задом в чей-то бок.

— Что ты делаешь? — интересуется подкравшийся незаметно Костя.

— Ничего. Я люблю какао, — к нему лицом не поворачиваясь, приподнимаю чашку, будто демонстрируя свой ночной «улов». — А ты?

— Предпочитаю теплое молоко. Что тебя задержало? Я заходил к Тимофею, он сладко сопит. Наелся?

— Да, — быстро отвечаю и сразу наобум высказываю предположение. — Молоко с медом?

Надеюсь, что попала, потому как неоднократно замечала открытые банки с полезным содержимым на кухонном столе.

— Да.

— Сделать?

— В чем дело? — хрипит мне в ухо, расставив руки по обеим сторонам от моего тела.

Муж упирается ладонями в скошенный край столешницы, к которой предусмотрительно прижал меня. Золотой ободок на его безымянном пальце подмигивает блеском и тепло переливается, играя разноцветным спектром на приглушенном свете лампочек, выстроившихся в четкий ряд на нижней части подвесных ящиков, в которых я до этой встречи единоличницей копалась.

— Ты от меня сбежала?

Он подошел впритык, впечатался, почти размазался и точно слился с моим телом.

— Извини.

— Извиняться не нужно, Ася. Помнишь это?