Ау!
Шрифт:
– А сам-то почему к нему не подошёл? – поинтересовалась Лена.
– Он… Не знаю, как объяснить. Он стоял впереди, бледный, худой, прямой как палка. И улыбался, понимаете? Широко так, во все тридцать два. За всё время, что я на него смотрел, он даже в лице не изменился. И рукой махал – одинаково, настойчиво, как маятник у гипнотизёра. В общем – жуткий он был до чёртиков. Как будто не ребёнок, а кукла какая-то.
– Так может и правда кукла? – усмехнулся Макс. – Например, отец тебя разыграть решил, чтобы ты без него по лесу не шастал.
– Уж не знаю, какие у тебя были отношения с родителями, но мы с отцом…
Катя резко поднялась на ноги. Сердце билось в груди запертой в клетку птицей. От приятного опьянения осталась лишь тошнота. Голоса друзей злили – казались слишком громкими. Она вновь почувствовала, как лес окружает их, как сближаются стены сосен, как наступает тьма. Вновь почувствовала, что тонет в своём страхе, захлёбывается им. Почувствовала себя напуганной, несчастной. Уставшей от этого до чёртиков. А ещё она не могла отделаться от ощущения, что из-за веток за ней кто-то пристально следит.
– Ну вас нафиг со своими страшилками, – смогла она выдавить из себя.
Славик потянулся к ней, но она вывернулась и быстро пошла к палатке. Тьма будто сгущалась вокруг, и Катя еле сдержалась, чтобы не побежать. Не сделала этого, боясь, что так станет только хуже.
Пулей влетев в палатку, она мгновенно почувствовала себя набитой дурой. Или ребёнком, старающимся привлечь внимание. И ей мгновенно стало очень стыдно, но… Она просто не могла больше оставаться на улице, в темноте, окружённая тенями. Не могла больше вслушиваться в бесконечный стрекот. Или в шорохи, когда кузнечики и сверчки решали на время замолчать.
Она представляла себе ребёнка, о котором сказал Славик. Представляла, каково это – заблудиться в этом бескрайнем лесу, остаться одному в темноте. От одной мысли об этом, страх пробирал её до костей и льдом разбегался по венам. Однако, хуже этого, хуже, чем вообразить себя заблудившимся ребёнком, было то, что и заставило её сбежать. На миг, всего на одно крошечное мгновение, она отчётливо представила, каково будет в этой чаще кого-то встретить.
Прошло всего несколько секунд прежде, чем Славик вбежал в палатку вслед за ней. Лицо его было раскрасневшимся от жара костра и выпивки. Он старался скрыть улыбку, но всё равно, казалось, радовался, что его выдумка возымела на кого-то такой эффект.
– Кать…
Катя, едва не зарычав, отвернулась от Славика, но он взял её за плечо и развернул обратно к себе.
– Ну Кать… Чего ты? Это же дурацкие истории. Нет здесь ничего такого – просто лес.
Она почувствовала, что слёзы потекли по щекам. Это было так глупо! Так обидно! Но от его слов ей стало только хуже. Лес! Вот именно, этот чёртов, проклятый лес! Бесконечный, где заблудиться – раз плюнуть. Лес, в котором, возможно, и нет никаких призраков, зато есть волки, лисы и медведи.
Она зажмурилась, стараясь остановить слёзы, прийти в себя. Но перед глазами вдруг появился образ потерявшегося в лесу мальчика. В её воображении он был фарфоровой куклой – одной из тех, которые в фильмах ужасов коллекционируют сумасшедшие старухи. С головой на шарнире, неподвижным, мертвенно-белым лицом. С нарисованными краской неживыми глазами, красными пятнышками на щеках, колючими ресницами. Он был одет в бриджи до колен, маленькие ботиночки и зелёную куртку поверх рубашки. И, улыбаясь, махал Кате рукой.
Конец ознакомительного фрагмента.