Аутсайдеры
Шрифт:
Клоп выпрямился.
– Нисколько, - буркнул он, но Вишняков, опытное в таких беседах ухо, понял - пора предлагать небольшие деньги. Большие - всегда успеется. Примерно так, как предлагал ему взятку Клоп.
– В долю тебя не возьму, а процент получишь хороший. И будешь искать еще таких же малахольных гениев. Только упрямства чтобы поменьше. Пока шум не поднимется - они успеют заработать для нас миллиарды! Представляешь - такой десант качественных мозгов! И никаких расходов на пенсии! И незачем тебе будет новое человечество создавать - тебе и с этим, стареньким, будет очень даже неплохо!
Он расхохотался, он ржал до слез, и поэтому не расслышал, как Клоп совсем беззвучно пробормотал:
– Сволочь…
А если бы и расслышал - какая разница?
По улице неторопливо шел человек, весь смысл жизни которого заключался именно в прогулках.
Он шел и считал кирпичи в стенке, потом черные прутья в решетке сада, потом белые полоски "зебры".
Человек был сыт - о нем заботилась совсем старенькая мама, которую только одно и удерживало на земле - страх за неудачного и никому не нужного сына. Ее пенсии хватало на немногое - оплатить комнату в коммуналке, прокормить двоих, причем очень непритязательных двоих, иногда - прикупить дешевого белья. А сын даже не спрашивал, откуда берется на столе овсянка, откуда возникают майки, трусы и носки.
Он был настолько тих, что соседи по коммуналке не знали, какой у него голос.
Дома считать было уже нечего, все приелось, а прогулки давали эту скромную радость. Он шел и считал встречних на протяжении квартала мужчин, на протяжении следующего квартала - женщин. Женщин оказалось больше на шесть, в прошлый раз их было больше на одиннадцать. Одиннадцать - это две черные сквозные металлические колонны. Он нашел совершенно замечательную витрину, обрамленную гирляндами из мелких надувных шаров и сосчитал шары. Получилась хорошая цифра - сто двадцать. Сто двадцать - это бело-розовая вязь, вроде цветов из масляного крема на именинном торте. В другой витрине он сосчитал бутылки. Отдельно прозрачные, отдельно с напитками чайного цвета. Считать предметы глубокого цвета куда приятнее, не раз-два-три, а этак сочно, со вкусом: ра-аз, два-а-а, три-и-и-и…
Человек не знал, что следом за ним идет другой, в дорогом костюме, с платиновым кольцом - черная печатка, по ней россыпь бриллиантов. Другой тоже был немолод. Но его взгляд был совсем иным. Безнадежным.
Второй нагнал первого, и они одновременно отразились в зеркале витрины. Второй ждал, надеялся и боялся: узнает, не узнает?
А если узнает - удивится? Или вспомнит какие-то загадочные встречи давно минувших дней, что-то медицинское, непонятное?
Но в витрине было не раздвоившееся отражение. Два разных лица повисли на фоне девятнадцати дорогих дамских сумок.
А должно было быть одно!
Пока второй ломал голову над этой загадкой, первый побрел дальше.
И миг, который мог стать мигом встречи, иссяк. Теперь второму стало ясно, что эта встреча никому не нужна.
Просто ему хотелось хоть раз в жизни, хоть напоследок, обнять отца, который даже и не был отцом…
Но когда время поджимает - не до наивных желаний. Время в данном случае проявило себя обострением привычной боли под ложечкой. Тому, кто ушел считать, эта боль, очевидно, еще только предстояла.
Второй развернулся и пошел в другую сторону.
Очень скоро он оказался у дверей офисного здания.
Его одежда и уверенная походка не внушили опасений ни секретарше, ни охране.
– Господин Вишняков у себя?
– Да, но у него посетитель.
– Господин Колопенко?
– Да.
– Они оба ждут меня.
Входя, он очень быстро сунул руку за пазуху и беззвучно опустил предохранитель "вальтера".
– Мне нельзя волноваться, - тихо сказал он, когда эти двое, Вишняков и Колопенко, повернулись к нему. И сосчитал до двух - раз, два!
Больше было ни к чему.
Рига, 2003