Авель Санчес
Шрифт:
Но ему тут же пришлось разжать пальцы: Авель вскрикнул, схватился руками за грудь и, едва успев прошептать; «Я умираю», испустил дух. Хоакин автоматически поставил диагноз: «Приступ грудной жабы, спасти невозможно, он уже кончился!»
И в этот момент он услыхал голос внука: «Дедушка. Дедушка!»
Хоакин обернулся:
– Кого ты? Какого дедушку? Меня?
И, поскольку ребенок молчал, пораженный увиденным таинством, Хоакин продолжал допытываться:
– Так какого же дедушку? Меня?
– Нет, дедушку Авеля.
– Авеля? Вот он… мертвый. Ты знаешь, что значит – мертвый?
Устроив безгласное тело Авеля в кресле, Хоакин снова повернулся к внуку и замогильным голосом сказал:
– Он умер! И убил его я. Твой дед Каин убил Авеля. Теперь, если хочешь, можешь убить меня. Он хотел похитить тебя у меня, хотел отнять твою любовь. И отнял ее у меня. Это он во всем виноват. – И, зарыдав, добавил: – Он хотел похитить тебя, тебя, единственное утешение, которое еще оставалось несчастному Каину! Неужели Каину ничего не останется? Подойди обними меня.
Ребенок убежал, ничего не поняв, как убегают от умалишенных. На бегу он звал Елену:
– Бабушка, бабушка!
– Да, я убил его, – бормотал в каком-то бреду Хоакин, – но ведь он сам… вот уже более сорока лет он медленно убивал меня… Он отравил мне жизнь своим счастьем, своими успехами. Он хотел отнять у меня внука…
Заслышав поспешные шаги, Хоакин очнулся. Вошла Елена.
– Что случилось?… Что тут происходит?… О чем это ребенок?…
– О том, что болезнь твоего мужа привела к фатальной развязке, – холодно произнес Хоакин.
– И ты?…
– Помочь я уже не мог. В таких случаях помощь всегда запаздывает.
Елена пристально посмотрела на него и сказала:
– Ты… ты виноват…
И затем, бледная, подавленная, но не теряя горделивой осанки, она склонилась над телом мужа.
XXXVIII
Прошел год, как Хоакин впал в глубокую меланхолию. Он забросил свои «Записки» и избегал видеться с людьми, не исключая собственных детей. Смерть Авеля казалась естественным разрешением его душевного недуга, известного дочери. Однако густая завеса тайны опустилась на дом. Елена вскоре убедилась, что траурное платье очень ей к лицу, и деловито принялась за распродажу мужниных работ. Казалось, что к внуку она не только охладела, но даже стала испытывать какое-то отвращение. Между тем у мальчика появилась и маленькая сестренка.
Наконец непонятная, таинственная болезнь уложила Хоакина в постель. Почувствовав приближение смерти, он вызвал однажды детей, жену и Елену.
– Ребенок сказал вам правду, – начал Хоакин, – это я убил его деда.
– Не говори таких вещей, отец, – умоляюще перебил его Авель-зять.
– Сейчас не время для споров, пора вам знать правду. Я убил его. Или все равно что убил, ибо умер он в моих руках…
– Это совсем другое дело.
– Он умер в тот момент, когда я схватил его за горло. Произошло это как во сне. Да и вся моя жизнь была сплошным сном, каким-то ужасным кошмаром, которые иногда одолевают нас незадолго до пробуждения, на рассвете, между сном и бодрствованием. Я не жил и не спал… Увы! Но нет мне и пробуждения. Я не помню своих родителей, не хочу их вспоминать и верю, что, умерев, и они забыли меня. Интересно, забудет ли меня господь? Быть может, вечное забвение было бы лучшим исходом. Забудьте меня, дети!
– Никогда! – воскликнул Авель, целуя ему руку.
– Брось руку! Она сжимала горло твоего отца в минуту его смерти. Брось ее! Но меня не бросайте. Молитесь за меня.
– Отец, отец! – горестно шептала дочь.
– Почему я был таким завистливым, таким злым? В чем я провинился? Каким молоком был вскормлен? Уж не было ли оно эликсиром ненависти? Кровавым зельем? Кто догадал меня родиться на земле ненависти? На земле, девизом которой является: «Возненавидь ближнего своего, как самого себя». Я жил, вечно ненавидя самого себя; здесь мы все ненавидим друг друга. Однако… Позовите ребенка.
– Отец!
– Позовите ребенка!
Когда прибежал внук, умирающий попросил его подойти поближе.
– Ты прощаешь меня? – спросил Хоакин.
– Не за что тебя прощать, – вмешался Авель.
– Подойди к дедушке и скажи «да», – приказала мать.
– Да, – прошептал ребенок.
– Скажи ясно, отчетливо, прощаешь ли ты меня?
– Прощаю.
– Только твое, одно твое – хоть ты и не знаешь пока, что такое разум, – только твое прощение мне и нужно, прощение невинного существа. И никогда не задавай своего дедушку Авеля, который делал тебе столько рисунков. Не забудешь его?
– Нет!
– Никогда не забывай его, сынок, никогда. А ты, Елена.
Елена, потупив глаза, молчала.
– А ты, Елена?…
– Я, Хоакин, уже давно простила тебя.
– Я не об этом. Я только хотел посмотреть на тебя рядом с Антонией. Антония…
Несчастная женщина с мокрыми от слез глазами обняла мужа, словно желая защитить его.
– Во всей этой истории ты была главной жертвой «Ты не могла меня излечить, не могла сделать меня добрым…
– Но ведь ты был добрым, Хоакин… Ты столько перенес!..
– Да, перенес чахотку души. Но ты не могла сделать меня добрым, потому что я не любил тебя.
– Не надо, Хоакин, умоляю тебя!
– Нет, я скажу, я должен сказать и скажу здесь, перед всеми: я не любил тебя. Если бы я любил тебя, я излечился бы. Но я не любил тебя. И теперь мне очень жаль, что не любил. Ах, если бы можно было начать все сначала…
– Хоакин, Хоакин! – причитала убитая горем жена. – Не говори так. Пожалей меня, пожалей детей, внука, который слышит тебя… Сейчас он вроде не понимает, но, наверное, завтра уже…
– Именно жалея вас всех, я и говорю. Да, я не любил тебя, не захотел полюбить. Если бы можно было начать все сначала! Но теперь, теперь, когда…
Жена не дала ему закончить, прильнув устами к устам умирающего, словно хотела вдохнуть в него свое дыхание.
– Желание начать все сначала спасет тебя, Хоакин!
– Спасет! Что ты называешь спасением?
– Если ты захочешь, ты сможешь прожить еще несколько лет.
– Чего ради? Чтобы превратиться в развалину? Впасть в старческий маразм? Нет, только не старость! Эгоистическая старость подобна детству, в котором присутствует сознание обреченности. Старик – всего лишь ребенок, знающий, что умрет. Нет, не хочу я дожидаться старости. Чего доброго, начну по пустякам ссориться с внуками, возненавижу их… Нет, нет и нет… Хватит ненависти! Я мог тебя полюбить, должен был полюбить, – в этомзаключалось единственное мое спасение, которое я сам отверг.