Чтение онлайн

жаловать погибших консулов Гирция и Пансу публичными похоронами со всеми приличествующими их положению почестями;

воздвигнуть на общественные средства памятник в честь славных побед легионов под командованием Гирция и Пансы;

за героическую победу над разбойным Марком Антонием устроить Дециму Бруту Альбину триумфальное чествование в сенате.

Следующие указания посланы Гаю Октавию в Мутину (Копия прилагается);

«Преторы, трибуны плебейского сословия, граждане и прочие жители Рима шлют свои приветствия Гай Октавию, временному командующему консульскими легионами.

Сенат выражает тебе свою благодарность за помощь, Оказанную тобой Дециму Бруту Альбину в его героическом разгроме мятежных армий Марка Антония и извещает, что эдиктом сената Децим Брут назначен единоличным командующим консульскими легионами для дальнейшего преследования вышеуказанного Марка Антония. Посему тебе приказано немедленно передать легионы Гирция и Пансы Дециму Бруту. В дополнение к этому тебе приказано распустить войска, набранные тобой своей собственной властью, выразив им благодарность от имени сената, который образовал комиссию по изучению возможности предоставления им награды за верную службу. Посланник сената выехал в Мутину с целью уладить вышеозначенные дела; все вопросы передачи власти ты должен оставить на него».

Все предложения Марка Туллия Цицерона приняты сенатом.

VIII

Письмо: Гай Цильний Меценат — Титу Ливию (13 год до Р. Х.)

Все слышали остроту Цицерона: «Мы воздадим ему почести, мы воздадим ему хвалу, мы воздадим ему по заслугам». Но мне кажется, даже Октавий не ожидал, что сенат и Цицерон пойдут на такой откровенно оскорбительный шаг. Бедняга Цицерон… Несмотря на все неприятности, которые он нам принес, и вред, который имел в виду своими действиями, мы всегда тепло относились к нему. Но как глупо он себя вел, движимый лишь собственным вдохновением, тщеславием и убежденностью. Мы рано поняли, что не можем позволить себе такой роскоши; мы делали шаг лишь тогда, когда у нас не было другого выхода, руководствуясь расчетом, соображениями политики или необходимостью.

Само собой разумеется, я был в Риме во время всей этой истории с осадой Мутины; как тебе известно, я в свое время командовал армиями (и не так уж плохо, надо признаться), но всегда находил это весьма скучным занятием, не говоря уж о многочисленных неудобствах. Так что если ты хочешь узнать подробности само? битвы, тебе придется обратиться к другим источникам. Если наш общий друг Марк Агриппа выполнит свою угрозу и закончит свои воспоминания, ты сможешь найти в них немало полезных сведений. Бедняга, на него обрушились такие неприятности (я уверен, ты знаешь, о чем идет речь), что я сильно сомневаюсь, что ему это удастся.

Октавий был гораздо больше заинтересован в том, чтобы иметь своего надежного человека в Риме, нежели посредственного полководца возле себя, ему нужен был кто–то, кто оповещал бы его обо всех колебаниях в настроениях сената, сообщал ему о последних интригах, свадьбах, разводах и т. п. И, как мне кажется, я как нельзя лучше подходил для этой роли. В то время (помни, это было более тридцати лет назад) я воображал себя законченным циником и считал тщеславие в любом его проявлении непроходимо вульгарным; при этом я был неисправимым сплетником, и никто не принимал меня всерьез. Я каждый день посылал Октавию письмо с последними новостями из Рима, а он держал меня в курсе событий в Галлии. Поэтому действия Цицерона и сената не застали его врасплох.

Мой дорогой Ливий, я частенько журил тебя за твои республиканские и помпеянские симпатии, и, хотя я всегда делал это любя, я уверен, ты понимаешь, что в моих колкостях есть большая доля истины. Ты провел свои детские годы на севере, в мирной тиши Падуи, в течение многих поколений не знавшей гражданских раздоров; ты впервые появился в Риме лишь после битвы при Акции и реформы сената. И сложись тогда, много дет назад, обстоятельства по–другому, ты легко мог бы оказаться на стороне Марка Брута и сражаться против нас при Филиппах, как это случилось с нашим другом Горацием.

Чего ты, похоже, никак не хочешь признать — даже сейчас — это того, что идеалы, лежавшие в основе старой республики, не имели ничего общего с самим фактом ее существования; что за красивыми словами прятались самые чудовищные поступки; что за фасадом традиций и порядка скрывалась неприглядная реальность хаоса и разложения; что призывы к воле и свободе заслонили в глазах многих (и даже самих призывающих) факты нужды, притеснений и узаконенного убийства. Мы знали, что у нас не было другого выхода, и не могли позволить себе быть обманутыми некой фикцией, призванной поддерживать эти заблуждения.

Короче говоря, Октавий отказался повиноваться сенату. Он не стал распускать свои легионы, не передал армии Гирция и Пансы Дециму и не допустил к нему посланников из Рима. Он ждал лета, в то время как сенат дрожал от страха.

Что касается Децима, то он так и не мог ни на что решиться; разочарованные его безволием легионеры тысячами переходили на нашу сторону.

Цицерон, напуганный нашим неповиновением, подбил сенат вернуть Марка Брута из Македонии в Италию со всеми его армиями.

Мы выжидали, пока до нас не дошли вести о том, что Антоний вошел в Галлию и примкнул с остатками своих войск к Лепиду.

У нас было восемь легионов с конницей поддержки, а также несколько тысяч легковооруженных наемников. Этих последних вместе с тремя легионами Октавий оставил в Мутине под командованием Сальвидиена. Он послал гонцов к Атии и Октавии, своим матери и сестре, с указанием укрыться в храме Девственных весталок, где они будут в безопасности в случае репрессалий. И потом мы пошли на Рим.

Пойми — так было надо; даже если бы Октавий решил отказаться от завоеванной нами власти и удалился от дел, это почти наверняка стоило бы ему жизни, ибо было ясно, что сенат неотвратимо, хотя и запоздало, вступил на путь, проложенный покушением: путь уничтожения всего рода Цезарей. Антоний будет раздавлен силами консульских армий, укрепленных многочисленными легионами Брута и Кассия, которые (по просьбе сената) скопились на востоке, за Адриатическим морем, готовые к вторжению в Италию; а от Октавия избавились бы или эдиктом сената, или, что более вероятно, с помощью тайно подосланных убийц. Поэтому дело Антония вдруг стало и нашим делом. Вопрос стоял о выживании; выживание, в свою очередь, зависело от союза с Антонием, а союз с ним — от нашей силы.