Чтение онлайн

Снежно-седой капитан второго ранга, которому нет тридцати пяти, аналитик с репутацией лампового прибора — что ему чужие дети? Стук машинки стихает, и он выходит из комнаты. Один. В руках — толстенная стопка бумаг. Очередная записка, меморандум о чем-то кому-то. Если Клио, то она скоро увидит эти листки сшитыми, в папке «К докладу» на собственном столе. Но… девочки где?

— Дора и Рена еще заняты.

Поймал недоуменный взгляд. Прищурился — ему это так же трудно, как герою «Человека, который смеется» — перестать смеяться.

— Горюют. Горе — это работа. Вот я и одолжил Доре машинку. Ленд-лиз.

Из комнаты донеслись редкие, неумелые стуки. Клио до сих пор не знает, что именно девочка печатает. Эти бумаги к ней на стол не попадают. Муж знает, но не говорит.

Клио улыбается. Лондонец чего-то хочет, чего-то, что связано с девочками?

— У нас некоторые до сих пор воспринимают коммунистов как чудовищ, которые питаются детьми обеспеченных людей. — сообщает он. — Недавняя война СССР с Финляндией не способствовала изменению этого впечатления. Лично я верю, что тот удар по жилым кварталам русские нанесли по ошибке. Многие полагают, что это была попытка сломать дух противника, окончить войну малой кровью… Как Роттердам.

Клио продолжает улыбаться. Вспоминает, как пыталась вытащить из Салоник побольше людей — пока до города не добрались желающие закончить войну малой кровью. Как приходилось решать: вывозить женщин и детей, или станки, инженеров и рабочих? Если ее спросят, каково это далось, и как выбирала — не ответит, переведет разговор на другое. Правильного ответа в такой задаче нет, нужен какой-то — и быстро. Ей повезло, русский крейсер и греческие эсминцы не пропустили врага к городу. Ей урок обошелся дешево.

Господин, что легко сравнивает коммунистов с нацистами, цены решения просто не видит. Политический дальтонизм, нередкая на британских островах болезнь.

Клио поправляет каштановую прядь и все еще улыбается. Все еще слушает.

— Афины, Хельсинки, Роттердам на газетных фото выглядят блекло. Большие числа? Современного человека, особенно дельца, этим не пронять. Он примет число жертв за строку годового отчета похоронной конторы. Другое дело — когда вместо сводки он читает историю, вместо цифр видит имена. Лучше — знакомые, хотя бы отдаленно! Если не людей, то мест. Название улицы, по которой он ходит, ресторана, в котором он обедает каждый день, отеля, в котором прячется от жены с любовницей… Если это мелькает в статьях — эффект разительный! Если об этом рассказывают знакомые, еще больший.

Клио не перестала улыбаться, хотя ей хочется показать клыки. Лондонец намекает на девочек! Мало им американской прессы? С другой стороны, лишняя перепечатка старых статей, правильная перепечатка — какой в том вред?

Но лондонец говорит не о том.

— Вопрос об опеке над спасенными вами девочками пока никто не поднимал. Близких родных у них не осталось, британские учреждения далеко и немного отвлечены бомбежками. Потому если вы с мужем пожелаете… Все будет сделано через наше посольство, быстро.

— Вы понимаете, что практического политического значения британские метрики моих дочерей иметь не будут?

Британский грек только хмыкнул.

Разумеется, будут. Министр вольна принимать любые решения, самые антибританские, но есть и другие люди, которые учтут девочек — если не как фактор, то как знак.

Знак, который подает она сама!

Знак, который могут не так понять в Москве.

Знак, который зримо разрушит баланс в правительстве республики: у Первого — жена-англичанка, у Клио — муж-русский.

Сейчас, сегодня, не произойдет ровным счетом ничего, кроме короткого разговора, но судьбу девочек придется решать, и скоро. Тогда и решится — кто она, Клио.

Если политик, которой важней, точно биржевому игроку, держать позицию, ответ один. Можно поручить девочек тем же Рузвельтам, политический эффект будет хорош, и смешно полагать, что Элеонора не подберет им лучших воспитателей. Даже жаль понимать, что второго предательства подряд Дора и Рена не перенесут. Младшая наверняка опять замолчит, и теперь уже не на недели, на месяцы или годы. Старшая… Клио вспомнила пальцы старшей, что до синевы отбиты клавишами печатной машинки. Спину держит прямо, на руках царапины: приноровилась раздирать большой палец указательным тогда, когда другие губу прикусывают. Дора не может — ее лицо слишком часто попадает в прицел фотоаппарата. Старается не смеяться и не плакать, не улыбаться и не кривиться, не просить и не требовать, говорит четко, коротко и предельно понятно. Если отвлечься от того, что она маленькая девочка — разве симптомы не знакомы?

«Болезнь связиста», подражательство Иоаннису Ренгартену.

Что будет, если у нее отобрать образец, человека, который ее видит насквозь, понимает и не жалеет — приторным, рекламным газетным состраданием?

Если Клио еще человек, а не только политик, выбора у нее нет.

3 марта 1940.

Гавань Норфолка, греческий авианосец — бывший французский «Беарн».

На полетной палубе суета. Возле среднего самолетоподъемника возвышается прекрасный образчик авангардного искусства, скульптурная композиция «Любимый маневр истребителя Эф-два-А.» «Брюстер» создан для пикирования… Даже сейчас, неподвижный, он продолжает стремительное хищное падение. Словно вошел в пике на двенадцати тысячах метров, прицелился поточней в авианосец… Хрясь — и на палубе воздвиглась пизанская башня с рублеными трапециедальными крыльями, хвост показывает полвторого. В кабине висит носом вниз пилот, в наушниках густо звучит та морская терминология, что составлена при Петре Великом, и при переходе от парусов к турбинам и дизелям никак не устарела.

Почему самолет цел, а пилот жив? Потому, что первое впечатление ложно. Был не смертельный таран из пике, а неудачная посадка. Самолет заходил полого, против ветра, нормально зацепил трос аэрофинишера, а потом летчик не вовремя применил тормоза — и вот результат. Это истребители, что успели повоевать на «брюстерах» в финскую, привыкли к их очень передней по советским меркам центровке и с палубной моделью освоились быстро, а штурмовики летали на машинах с другим норовом и приспосабливаются трудней.

Михаил Косыгин чуть поморщился. Последние полеты на сегодня, закат раскрашивает горизонт, и вот — задержка. В воздухе еще шесть машин, они подходят к корме, но начальник управления посадкой крутит над головой знак, похожий на теннисную ракетку.

«Уходите на следующий круг. Уходите на следующий круг».

Им не хватит места чтобы сесть, кружить придется до тех пор, пока с палубы не уберут украшение. Топлива хватит, но ночные посадки отрабатывать еще рано. Днем, и то на лоб садятся! Хорошо, пилот цел, самолет цел, менять придется только пропеллер. Лучшим наказанием пилоту станет приговор маленькой девочки, что каждый вечер следит за полетами. Ирини говорит редко, но если что скажет — прилипает навсегда.