Чтение онлайн

Поверх забора он увидел, как на задний двор вышла Зара. Он принял появление девушки без радости. Как данность. Словно и не сомневался в том, что непременно найдет ее. Зара поставила самовар, набрала в колодце воды и принялась щипать лучину. Наличие колодца говорило о независимости и зажиточности хозяев дома. Остальные или пользовались несколькими оставшимися от прошлого колонками, или давно провели водопровод.

Татарка прервала занятия и застыла, вглядываясь на улицу сквозь кусты, будто чувствовала присутствие цыгана. Он действительно только что был тут, у колонки. Теперь исчез - пошел в обход участка с фасада.

Фасад не понравился. Он ожидал большего. На столе под тентом были разложены овощи. Много. Видимо, к концу дня ждали гостей. На двоих-троих столько не готовят.

Витя вошел в дом и огляделся. Бывает, что человек, не желая показывать своего истинного лица, живет в хибаре. Но внутри эта "хибара" может быть любой. Например, они под Каширой долгое время жили в самострое из подручных материалов, зато изнутри жилище было обито дорогущими коврами, а у Барона даже стоял кабинетный рояль. И это при том, что дети зимой, перебегая из одной семьи в другую, сверкали по снегу голыми пятками.

– Я знала, что ты придешь, - услышал цыган голос Зары за спиной; нет, все-таки она настоящая цыганка - только женщины их народа могут так неслышно и легко подойти к человеку. Виктор обернулся.

– Отец прислал?

– Зачем спрашиваешь? Сама знаешь.

– Я не вернусь.

– Знаю. Но мы должны это сказать всем.

Татарка сняла с пальца золотое колечко, не взятое в свое время в уплату за гаданье, и положила на угол стола.

– Верни сестре.

– Она уже замужем. Не возьмет. Жены таких не носят. Только девушки. Ты все еще невеста?

– Да.

– По нашим законам, если живешь в доме мужчины...

– По вашим законам, - поправила татарка, - Теперь я живу по другим. Ты меня убъешь?

– Всем известно, где ты живешь, - не ответил на вопрос Витя.

Она знала: всегда найдется кто-то, кто, желая выслужиться перед Бароном, станет добиваться ее наказания. Однако у людей сложилось совершенно неправильное представление об образе жизни, правах и обязанностях цыганских женщин - девочек, девушек-невест, жен, сестер и матерей. Право на выбор, даже печальный, у них было всегда.

– Мы не давали друг другу слова...

– Я помню.

– ... и я люблю другого.

– Тогда мы должны сказать это всем.

– Что ты заладил: всем, всем, всем? Какое отношение они имеют к моей жизни?

Зарема знала, что неправа. Эти люди вправе рассчитывать на уважение и соблюдение своих законов, ведь именно они подобрали замарашку, дали ей кров и еду.

Она села. Ноги не держали, словно она на случившемся пожаре перетаскала тысячу ведер, так и не затушив пламени. Цыган остался стоять.

– Что же нам делать? Что делать? Я его люблю. Он не такой, как мы. Совсем другой. Он добрый, но слабый... Я его жалею. Помнишь, как мы жили вместе. Ты всегда защищал меня. Когда обижалась я, обижался ты, когда болела я, болел и ты, мы радовались вместе и горевали на пару. Ты меня тоже жалел.

Все это он прекрасно помнил.

– Что же делать... Я не могу с тобой поехать. Не могу.

Она боится, понял цыган. Он еще раз посмотрел на фотографии, украшавшие одну из стен. Их было столько, что, казалось, хватит на маленький табор. Военные и гражданские, разных лет, стилей одежды и примет времени.

– Это его семья?

– Нет. Это теперь моя семья. У него есть друг и машина. Скоро буду я.

В наступившей вдруг пронзительной тишине стало слышно все: и закипевший на заднем дворе самовар, и заворочавшуюся на подстилке в сарае собаку, и перебранку соседей по ту сторону Почтовой, и плывущие в небе облака - все, что невозможно услышать.

– Я помогу тебе, Зара. Как тогда, в детстве. Ни о чем не беспокойся. Ты сможешь приехать к нам потом. Со своим мужем. Знакомиться... Будь счастлива.

Она не проводила его до калитки. Смотрела через тюль оконной занавески, от чего мир как бы расплывался, уходил в безреальность, приобретал ту меру условности, которую мы принимаем во сне, но в обычной жизни страшимся и избегаем.

Цыган шел к станции легкой походкой человека, принявшего очень важное для себя решение. Между тем для человека с другим характером все должно было выглядеть совсем по-другому. Пять минут назад он практически разрушил свое будущее. Возможно, мать и поймет, но не остальные. Для других он дал слабину, не вернул невесту, простил, дал уйти. И какое им дело - давали ли они слово друг другу? Внешне все выглядело скверно. У японцев это называется "потерять лицо". И с этого момента Витя становился одиночкой. Изгоем.

За домами пронзительно свистнула пришедшая к станции электричка. На ней приехали первые гости Глотова. Цыган поедет на следующей и в ДРУГУЮ сторону.

А татарка резала лук для салата и плакала - уж очень едким он был...

ЭПИЛОГ

К трем часам дня в столице стояла удушающая жара. Асфальт размяк настолько, что не только дамские каблуки оставляли на нем черные аккуратные дырки, но и мужские "казаки", столь модные в определенных кругах, выдавливали полукруглые углубления на пружинящей и остропахнущей поверхности. Листья тополей окончательно пожухли и свернулись в трубки, словно деревья поразили гигантские полчища гусениц. Под Шатурой опять задымили торфяники, и экологи всерьез забили тревогу: намечалось повторение лета семьдесят второго года. Отпала нужда подогревать искусственное питание младенцам. Из водопроводных кранов текла теплая и противная вода. Импортные холодильники не справлялись с круглосуточной нагрузкой.

В церкви Николы в Пыжах, что на Большой Ордынке, было тихо и прохладно. За церковной оградой стояло с десяток автомобилей. Приехали немногие. Аркадий Карпович не хотел большого сборища. Ждали начала службы.

Только автомобиль Борисова пустили внутрь церковной ограды. Он сидел за тонированными стеклами рядом с новым начальником личной охраны и безучастно глядел на входящих и выходящих из храма прихожан, продолжая мысленный спор со Змееловом о тщете земного существования.

– Покайся, - говорил ему Змеелов.
– Когда-то публичное покаяние было в чести.