Автограф
Шрифт:
Ксения не смотрела на экран телевизора, который тоже был установлен в учебной комнате: на экран укрупненно передавались детали операции. Ксения смотрела в стеклянный купол, там не видно было никаких деталей, а вообще видны были операционная одежда, бестеневая лампа, подвижные столики на резиновых колесах, мгновенные отблески на инструментах, подаваемых хирургу.
Ксения закрыла глаза. Она только все слышала, и не потому, что так хотела, а именно потому, что не хотела ничего видеть ни на экране телевизора, ни сквозь стеклянный купол. Идет и проходит жизнь. Твоя и не твоя. Каждого из присутствующих. Ксения сжалась, застыла в неподвижности. Борясь за другого, надо не щадить и себя. Ксения готова не щадить себя, но она не готова к борьбе, которая происходила в операционной, и к борьбе вообще. Не хотела этого принять — здесь ли, на заводе, когда сталевары вдували в печи кислород: стояли, охваченные с головы до ног вихрями искр и электрическим сверканием электродов. Она не может быть там, где что-то рушится или воссоздается.
Ксения отшатнулась от стекла и быстро вышла из учебной комнаты. Не подождала конца операции, не подождала Володю. Пошла по городу. Тогда и решила — она уедет сегодня же! Ничего больше не обдумывая, ни в чем больше не сомневаясь. Позвонит в отдел кадров. Если не разрешат уехать сегодня, уедет завтра, послезавтра. И лучше никому больше ничего-не объяснять. Ее отпустят. Сама пришла на завод по такому же первому чувству, по которому и уходит. И не только от них, она уходит, наконец, и от Володи. На какое-то время. Она Володе напишет. Она и ему не могла бы ничего сейчас доказать.
Перед отъездом выбросила тетрадь со стихами. Никакой связи с тем, что видела в клинике, и с тем, о чем в последние дни спорила с Володей, не было. Ни с чем и ни с кем у нее сейчас не было связей. Возникшая и долго созревавшая необходимость отъезда. Она могла бы попросить командировку от газеты «Молодежная», но на это надо было время. А хотелось уехать немедленно. Была внутренняя потребность. Защита от своих бесконечных метаний, хотя, может быть, этот ее отъезд будет больше всего похож на очередное метание.
Вечером в библиотеке Михайловского Ксения написала большое письмо Геле о дружбе, о школьных воспоминаниях, о лицеизме. И что это не позволяет быть одиноким ни при каких обстоятельствах, даже самых серьезных. Что счастье жизни в той верности, которую специально не проверяют и о которой специально друг другу не напоминают. Этим постоянно живут, потому что это постоянно и навсегда присутствует.
«Тебе выпало испытание, — писала Ксения. — Я знаю твою мать, на что она способна, но ты должна быть способной на большее. Тебе нелегко, но ей труднее. Ты слышишь меня? Что касается Володи — верь каждому его слову. Надо верить одному, единственному врачу. Пусть таким единственным врачом будет Володя. Сумей поверить ему, сумей это сделать. Пусть это будет даже вслепую».
Верить Володе как врачу вслепую можно. А любить его вслепую?..
На следующее утро Ксения понесла письмо в Пушкинские горы к первому рейсовому автобусу, который отправлялся во Псков: письмо скорее попадет в Москву. Ксения долго шла одна среди темноты и снега.
В книжной Лавке — Наташа Астахова и Вера Игнатьевна Ковалевская: Наташа приехала выкупить новую книгу мужа, экземпляры которой оставила Вера Игнатьевна. Разговор между Наташей и Верой Игнатьевной зашел, конечно, прежде всего об Йорданове.
— Я держала Артему голову, — волновалась Наташа, — пока не приехала «скорая». Мне казалось, что я с Артемом прощаюсь.
— Главная опасность позади теперь. Я слышала от Буркова, — сказала Ковалевская.
— Что считать главной опасностью. Артем сам для себя опасен в первую очередь.
— Не взял экземпляр своей последней книги. Я звонила, думала — забыл заказать. А он мне: «Благодарю. Не нужно». Мы с Аркашей пустили в массовую продажу. Но потом Тамара Дмитриевна приехала. Сказала, что у Артема Николаевича поднялось давление и он очень устал.
Наташа кивнула.
— Он действительно устал. А подобного еще не случалось, чтобы Артем нам с Левой не подарил новую книгу! Со времен института Лева и Артем обмениваются книгами.
— У меня тоже — все его ранние книги. Есть даже сборник «Акварели».
— Ранний Артем, — произнесла Наташа задумчиво. — И поздний…
— Не всегда поздний писатель лучше раннего, — сказал Аркадий. Потом, улыбнувшись, добавил: — Из-за чрезмерного любопытства был потерян рай.
— Да, да, — кивнула Наташа.
Зазвонил телефон. Вера Игнатьевна начала давать по телефону подробную справку, какие интересные поступления она ожидает в Лавке в ближайшие дни, на что — подписку.
Аркадий поставил перед Астаховой пачки книг ее мужа, спросил:
— Вам помочь донести до машины?
— Если не затруднит. О рае вы, Аркадий, заметили очень точно.
— Не я, классики заметили.
Дома Наташа налила полную ванну воды, опустила в нее палку (палку одолжила у соседки-старушки) и начала смотреть — переламывается в воде палка или нет. Старалась вспомнить веселые школьные глупости. Если Лева застанет ее за этим забавным экспериментом, он по достоинству его оцепит. Как хорошо, что Лева обладает вполне достаточным чувством юмора. Только не думать об Артеме таком, каким она его видела в последние минуты перед «скорой». Прав Степа Бурков, когда сказал, что время усиливает дружбу и усиливает тяжесть потери.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Около себя Артем увидел дочь. Сидела неподвижная, странно застывшая под слабым светом ночника. Лицо дочери несло сейчас дополнительный возраст, внезапно возникшую тяжесть. Артем пошевелил рукой. Геля повернула голову.
— Папа.
— Ты не помнишь, кто написал статью о льде?
— О чем?
— О гляциологах. Недавно в журнале. «Наука и жизнь».
— Папа…
Слабость. К руке что-то прибинтовано. На штативе колбочка с жидкостью. Штатив стоит рядом с кроватью, касается подушки. Манжет на руке, на другой. Вплотную — столик с лекарствами и стерилизаторами, в которых шприцы; столик даже нависает. На спинке кровати прикреплена сумка, виден ее край, из сумки торчит гофрированная трубка. Еще что-то прикреплено к кровати кусочком бинта. Это в ногах.
— Лежи спокойно.
Геля встала. Высокая, красивая девушка. Неужели в ней законченность, завершенность? Волосы подобраны и подколоты на затылке? Разве она так носит волосы? Они у нее всегда распущены. Или он забыл. Да нет же. Концы их Геля наматывала на палец, когда была смущена или задумывалась над чем-то. Когда он в последний раз видел около себя дочь? Ну, теперь войдет Тамара. Но вошел молодой врач. Зажег большой свет. За шею зацеплены полукружья фонендоскопа, а сам фонендоскоп убран в карман халата. На кармане ржавый след. От скрепки, догадался Артем. Халат выстирали со скрепкой. Артема обрадовало то обстоятельство, что он может фиксировать детали. Это ему важно? Очевидно, важно, если это его обрадовало. На кармане, ниже следа от скрепки, приколота табличка с фамилией. Табличка бликует, и фамилии не видно.