Азеф
Шрифт:
– Для стрельбы, - ответил Босенко.
Но ветер уж налетел, уперся в парус и нес раскачивая шлюпку с Савинковым, Зильбербергом, Сулятицким дальше и дальше в открытое море.
– Куда держим курс?
– На Констанцу.
– А дойдем?
– За это не ручаюсь, - сказал Никитенко.
Волны подбрасывали шлюпку, ударяли с обеих сторон по дну, словно кто-то бил ее мокрыми ладонями. И снова - такой же шлепок, плеск, качанье. И так в темноте - всю ночь.
А когда пришел морской, серый рассвет, обернувшись на север, Савинков увидал едва видневшиеся очертания Яйлы.
Через несколько часов исчезли и они. Шлюпку охватило открытое море. Ветер свежел. Волны перелетали, обдавая солью брызг и пены. Лейтенант Никитенко становился беспокойнее.
– Босенко, говорил он, - видишь дымок? иль мне так кажется?
– Обо всем Никитенко говорил только с матросом. Штатские на море были у него в гостях.
– Дымок, - проговорил Босенко, вглядываясь на север. Никитенко приложил бинокль.
– Шесть человек повернулись на север с чувством их настигающей опасности. Но в бинокль было видно, как уже близившийся миноносец, положив лево руля, прочертил вдруг быструю дугу и стал уходить.
И снова в порыве ветра, когда налетал он вместе с кучей пенистых волн, Никитенко кричал:
– Отдай шкоты!
Босенко травил шкот. В ветре полоскался белый парус. Пассажиры изредка переговаривались.
Во вторую ночь, когда усталый Зильберберг, прислонившись к Савинкову, спал, Никитенко пробормотал:
– Как хотите, до Констанцы не дойти.
– Куда же?
– спросил Сулятицкий.
– Надо по ветру на Сулин.
– А из Сулина куда денемся?
– проговорил Савинков.
– Накроют в Сулине, выдадут.
Шлюпку рвало, метало в стороны. Волны неслись круглыми, пенистыми шарами, прыгавшими друг на друга.
– На Констанцу не поведу - верная гибель, - проговорил Никитенко. Начинается шторм. А из Сулина проберетесь как-нибудь.
И шлюпка запрыгала меж волн по ветру. К вечеру третьего дня показались огни маяков. Осторожно меж мелей плыла шлюпка. Чем ближе чернел берег, быстрей скользила она по ветру. Уже смякли, упали паруса. Босенко с Шишмаревым в темноте подняли весла. Все молчали. Прошуршав по песку, шлюпка привскочила и встала. На чужой, пологий берег выпрыгнули три темных фигуры. Шлюпка, скользнув, скрылась в темноте.
11
В средневековом романтическом Гейдельберге умирал русский революционер Михаил Гоц. Гоц уж не мог даже сидеть в кресле. Он давно лежал, похожий на высохший труп. Светились только глаза, но и они слабели.
– Дорогой мой, дорогой... как я...
– старался подняться Гоц, но Савинков склонился к нему.
– Если б вы знали, как я мучился... "Умирает", - подумал Савинков.
– ...негодовал, ведь вы поехали... не имея права... Было постановление временно прекратить террор... вы знали?
– Я всё равно бы поехал, Михаил Рафаилович. Ведь боевая была в параличе.
– Была, - улыбнулся синими губами Гоц, - теперь она в полном параличе. Ничто не удается. Иван Николаевич выбился из сил. Ни одно дело. Всё проваливается... Максималисты на Аптекарском, взрыв - читали? Бессмысленно... ужасно. Такие отважные смелые люди... Но вы знаете прокламацию нашего центрального комитета, осуждающую этот акт? Не читали?..
– Гоц заволновался, и бессильно откинулся, закрыв глаза.
– Очевидно меня уж считают погребенным, тихо сказал он.
– Я ничего не знал о прокламации. В ней резко, не по товарищески, мы отмежевываемся от максималистов, после их геройского акта, после жертв, смертей...
– Но кто же ее писал?
– К сожалению, Иван Николаевич...
– Азеф??
– Я ничего не понимаю... он наверное устал, неудачи его измучили. Иначе не объясняю, позор...
– Гоц сморщился от внутренней боли и застонал.
Глядя на него Савинков думал о том, что в чужом городе, в чуждой, размеренно текущей жизни, умирает брошенный, забытый, никому уже ненужный товарищ.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
Всё смешалось вокруг Азефа. Никто не знал, что глава боевой не спит по ночам. Кто б подумал, что этот каменный человек труслив и способен предаться отчаянью. Азеф боролся с боязнью. Но умная голова, как ни раскладывала карты, как ни разыгрывала робер, - выходило неизбежное разоблаченье. Но Азеф боялся не разоблаченья, а смерти. Чтоб не повесили, как Гапона, не убили, как Татарова. Ночью представляя, что, во главе с неожиданно освобожденным Савинковым, его тащат товарищи убивать, Азеф зажмуривал глаза, тяжело вздыхая громадным животом, под тяжестью которого лежал в постели.
"Всё складывается подло", - думал он, - "Мортимер, максималист Рысс, став фиктивным провокатором, передал в партию обо мне. Об этом же пришли в партию два письма, вероятно, от обойденных Герасимовым чиновников. Как бы то ни было, недоверие начнет вселяться". Азеф клял Герасимова, что думая о своей карьере, он схватил его мертвой хваткой и не дает передышки. Страхи приводили к припадкам, с хрипами и мучительной икотой.
2
– Ээээ, полноте, Евгений Филиппович, я думал вы, батенька, смелее. Да, что там поднимется? Факты, фактики нужны! А фактиков нет! Да, если б и поднялось что, вас Чернов с Савинковым всегда защитят. Прошлое за всё ручается. Дело то Плеве да Сергея Александровича не фунт изюму для партии!
Азеф недовольно морщил желтое жирное лицо.
– Я не при чем в этих делах, бросьте шутки, Александр Васильевич.
Герасимов только похлопывает его по толстому колену, похохатывает. Подпрыгивает на щеке генерала кругленькая пипка.
– Преувеличиваете всё, дорогой. Слышите, как новый кенар поет, а? Это к добру, батенька, к добру. Изу-ми-тель-ней-ши-й кенар!
Азефу противна птичья комната генерала. Не за тем он пришел. Отчего только весел генерал Герасимов?
– Я, Евгений Филиппович, думаю вот что, с террором, батенька, надо под-корень ударить. Отдельные выдачи ничего не "дают. Ну, что, отдали Северный летучий отряд, ну повешу лишних десять негодяев, не в этом музыка. Распустить надо, официально распустить, понимаете? Устали, скажем, не можете, уехали заграницу, сами говорили, без вас дело не пойдет. Деньги дадутся, будьте покойны, ну, вот бы...
Азеф лениво полулежал в кресле, он казался больным, до того был обмякш, жирен, желт.
– Я к вам по делу пришел, - проговорил он, раздувая дыханьем щеки, - можно сделать большое дело, только говорю, это должно быть оплачено. После этого я действительно решил уехать заграницу. Мне нужен отдых.
– Я же вам сам говорю.
Азеф молчал. Затем поднял оплывшие глаза на Герасимова и медленно проговорил:
– Ведется подготовка центрального акта. Отставной лейтенант флота Никитенко, студент Синявский. Для совершения акта Никитенко вступил в переговоры с казаком, конвойцем Ратимовым.