Чтение онлайн

Проще всего было бы бежать. Но что-то мешало. Что? Сыновья? Азеф уговаривал жену уехать в Швейцарию, а мальчиков оставить с ним. Она, естественно, не соглашалась — хотя и не догадывалась о его замыслах. Но не только в сыновьях было дело. Встать из-за стола, не доиграв — нет, этого Азеф не мог себе позволить, хотя уже знал, чувствовал, что его карта бита.

В какой-то момент он переехал в гостиницу — старательно уложив в чемодан все свои костюмы. Зачем? Жене он сообщил, что за квартирой может следить русская полиция. Она поверила. Чего он боялся в самом деле? Чего хотел? Возможности незаметно исчезнуть?

Пока что жизнь в гостинице в самом деле позволила ему втайне от жены и знакомых отправиться в Петербург. Это произошло как раз перед 10 ноября старого стиля.

Накануне Браудо передал Лопухину письмо от Бурцева. Историк жаловался, что его утверждениям не верят, говорил, что он на грани самоубийства. Суд хочет, чтобы он, Лопухин, подтвердил свои слова.

И в это же время на тайную квартиру Герасимова явился Азеф.

«Азеф был совсем подавлен и разбит. Он помнил судьбу Татарова и Гапона — и сейчас готов был на все, согласен был уехать на край света и вести жизнь Робинзона, — лишь бы только спасти жизнь. Сидя в кресле, этот большой, толстый мужчина вдруг расплакался.

— Все кончено, — всхлипывая, причитал он. — Мне уже нельзя помочь. Всю жизнь я прожил в вечной опасности, под постоянной угрозой… И вот теперь, когда я сам решил покончить со всей этой проклятой игрой, — теперь меня убьют.

Рассказ Азефа звучал чудовищно невероятно. Я знал Лопухина уже семь лет, раньше в Харькове, потом в Петербурге, знал его как человека, понимающего ответственность своих поступков, и как чиновника, ставящего исполнение долга всегда на первом плане… Я знал, что у него были конфликты с Треповым и Рачковским, а затем и со Столыпиным, и я находил, что по отношению к нему правительство поступило нелояльно. Он был единственный директор Департамента Полиции, который после отставки не был назначен сенатором и за которым даже не сохранили оклада. Он был, естественно, огорчен и обижен, и все это делало понятным враждебное направление его мыслей.

Но я не мог себе представить, что эти обстоятельства могли побудить его преступить свой долг и пренебречь сохранением служебной тайны. Я сказал потому Азефу, что дело это не может обстоять так, как он его излагает, что тут имеет место какое-то недоразумение. Пусть он спокойно отправится к Лопухину и вместе с ним лично урегулирует дело…» [275]

Наверное, даже сейчас эти рыдания были отчасти театральными. Азефу надо было побудить Герасимова к каким-то действиям. А Герасимов предоставлял ему действовать самому.

И вот — поздний вечер 11 ноября.

Лопухин сидит в своем кабинете. Через полтора часа у него поезд в Москву. Жена уже легла спать. И тут он видит в дверях знакомую ему большую, грузную фигуру.

Азеф ворвался к Лопухину, нарушая все правила вежливости, «опережая горничную, которая должна была доложить» о его приходе.

О дальнейшем разговоре мы знаем из показаний Лопухина на допросе, состоявшемся год спустя.

По словам Лопухина, Азеф не спрашивал его о разговоре с Бурцевым и не поставил его перед необходимостью лгать. Письмо, написанное Азефом Лопухину по свежим следам разговора, — свидетельство обратного:

«Теперь я знаю категорически и определенно, что Вы не говорили Бурцеву обо мне. Так как я знаю категорически и определенно, что он ссылается на Вас, то для меня ясно, что он говорит неправду, желая потопить меня» [276] .

Итак, аристократ Лопухин, видимо, солгал плебею Азефу — а затем еще раз солгал суду.

О чем шел разговор дальше?

Азеф спросил, скажет ли Лопухин правду о нем революционному трибуналу. Алексей Александрович заявил, что никак с революционерами не связан и ничего им сообщать не будет. Азеф заметил, что Лопухин может быть «подвергнут допросу».

«На мой вопрос, как может состояться допрос, Азеф сказал, что мне могут угрожать. Я ему ответил, что на суд я не пойду. К вам могут явиться. Я ответил, что не допускаю мысли, чтобы ко мне, бывшему директору департамента полиции, явились революционеры… Тогда он обратился ко мне с просьбой о том, чтобы я разрешил ему сослаться на меня перед революционным трибуналом. Я тогда ему совершенно определенно сказал, что если он позволит себе сослаться на меня, то я тогда пойду в революционный трибунал и скажу правду» [277] .

Затем Лопухин выпроводил Азефа, сказав, что ждет посетителя.

И у этого разговора есть апокрифическая подробность, сообщенная Лонге и Зильбером. Якобы в кабинет из спальни вошла жена Лопухина «…и, приблизившись к провокатору, бросила ему в лицо презрительную фразу: „Если мой муж откажется открыть, кто вы такой, то я сама все скажу“».

Завяжем еще один узелок на память.

Вернемся к письму, которое послал Азеф (явно не удовлетворенный разговором) Лопухину после 13 ноября. Ему важно было, чтобы Лопухин в той или иной форме опроверг свидетельство Бурцева о разговоре с ним. «Молчания одного недостаточно».

«Я позволяю себе выразить надежду, что Вы примете во внимание мою судьбу и, главное, судьбу моей семьи. Они ничего не знают, ничего не имеют. От них отвернутся все, они будут убиты со мной, если не физически, то нравственно. Прошу Вас, поймите это положение и сжальтесь над ними. Ведь все это прошлое (гадкое прошлое). Вы ко мне, как передавал мне Ратаев, питали большое доверие… Я не ставлю себе это в заслугу, как и то, что после ареста Гершуни соц.-рев. вознегодовали на Вас и хотели Вам мстить; я всячески отговаривал (если помните, на Сергиевской возле Вашей квартиры стало неспокойно для Вас…)» [278] .

Лопухин уже знал (или догадывался), что сообщения о покушении на него в 1904 году являлись отвлекающим маневром — не самым правильным со стороны Азефа было напоминать об этом, как и использовать сентиментальный аргумент с «женой и детьми». (У Плеве тоже была семья. И у его кучера. И у Зильберберга была семья.)

Письмо Азефа имело прямо противоположный эффект; оно вызвало у Лопухина новый приступ отвращения и раздражения — и подстегнуло его к дальнейшим действиям.

Утром 18 ноября Аргунову донесли о состоявшемся неделей раньше свидании Азефа с Лопухиным и сообщили, что Лопухин готов встретиться с ним, Аргуновым, у себя на квартире в десять вечера того же дня. Все сведения он получил от своего саратовского знакомого С. Е. Кальмановича — друга Браудо и, кстати, масона той же ложи.