Чтение онлайн

— Все? — небрежно спросил он у выжидательно стоявшего филера.

Кукурин неловко замялся.

— Издержался, ваше благородие, смею просить об одолжении.

Начальник отделения поморщился, затушил папироску, протянул Кукурину чистый лист.

— Пиши расписку.

— На сколько прикажете? — оживился филер и почти вдвое согнулся.

— На пятнадцать рублей.

— Маловато, ваше благородие.

— Тут тебе не купецкая лавка, — строго прикрикнул начальник.

— Особа-то важная. Трудненько было.

— В этом служба твоя. — Начальник отделения откашлялся, ухмыльнулся. — Казенные деньги беречь надо…

— Экономим-с, ваше благородие, экономим-с…

Кукурин присел на краешек стула, взял ручку. Он не спеша крупными буквами написал: «Получено пятнадцать целковых». И жирно вывел фамилию, скосил глаза на портрет царя, сложил на груди руки.

— Иди, голубчик, иди. Все мы верой и правдой государю служим.

Кукурин низко поклонился и мелкими шажками вышел из кабинета.

Егор Васильевич — человек осторожный. Осторожность давно стала его второй натурой. И, хотя Касатка была вся на виду, не вызывала подозрений, все равно не сразу открылся: «Надо порасспросить сначала».

Когда Анюта переступила порог, навстречу ей поспешила прислуга Егора Васильевича.

— Ну вот и дождались, — сказал Барамзин, как бы представляя Касатку. Он поставил коробку с баульчиком на диванчик у двери и снова всмотрелся в гостью.

— Анна, — представилась она.

— По батюшке-то как? — поинтересовался Егор Васильевич.

— Анна Алексеевна Мишенева.

Темные, вьющиеся волосы, выбившиеся из-под шляпки, были схвачены в пучок, скрепленный лентой. Они красиво обрамляли кругловатое лицо Мишеневой. Продолговатый нос, резко очерченные тонкие губы. Широко расставленные светло-карие лучистые глаза, лилового цвета кофта с глухим стоячим воротничком. Темная свободная юбка. Во всем Егор Васильевич улавливал что-то решительное и волевое.

— Я — Егор Васильевич, — наконец сказал Барамзин и спросил: — Герасим Михайлович мужем доводится?

— Да, — радостно отозвалась Анюта. — Вы знаете его?

Егор Васильевич согласно кивнул. Слышал от товарищей по подполью самое доброе о Мишеневе.

— Он в Женеве, — поторопилась сообщить Анюта.

Егор Васильевич пожурил молодую мамашу за излишнюю доверчивость и спросил:

— Хвостик за собой не привели, Анна Алексеевна?

— Нет, а впрочем, не знаю, — растерянно ответила Анюта.

— Его легко подцепить.

Барамзин прошел в гостиную, приподнял занавеску, оглядел улицу.

Когда женщины выкупали и накормили ребенка, Егор Васильевич попросил прислугу накрыть стол, а ей, Анюте, сказал:

— Поживете у нас… Я тем временем займусь аптекарскими товарами и лекарством. — И хитровато подмигнул, рассмеялся и окончательно расположил к себе Мишеневу. Она ответила сдержанной и спокойной улыбкой.

А за обеденным столом, Мишенева поделилась:

— Я еще занимаюсь фельдшерской практикой. Задание получила по назначению…

Она не умолчала, почему ушла из гимназии и поступила в Саратовскую фельдшерскую школу.

— Значит, Чернышевский виноват? — Барамзин опять рассмеялся. — Удивительная сила таланта! Писарев, Добролюбов — тоже властители наших дум. Читали?

Признаться, что только слышала об авторах, она постеснялась. Барамзин уловил ее смущение:

— У меня есть, почитаете. Я познакомился с их сочинениями в ссылке. Книги давал Владимир Ильич.

— Сильный и сердечный человек! — сказала Мишенева.

— Встречались?

— Нет. Наши товарищи рассказывали.

— Я знал Ильича по сибирской ссылке.

Егора Васильевича охватили воспоминания и унесли далеко, далеко в Тесинское.

…С Фридрихом Ленгником на рассвете ушли они поохотиться, а когда возвратились, нашли на столе записку: «Приехали Ульяновы и остановились у Шаповалова». Егору Васильевичу хотелось встретиться с Владимиром Ильичей, и он пригласил шушенских гостей к себе. Жил Барамзин у одинокой старушки Анны Марьяновны. Комната его была удобна для разговора.

Егор Васильевич любил серьезно побеседовать и даже поспорить, а Ульянов, он знал, отличался в шушенской колонии ссыльных крепкими знаниями. Недаром товарищи по Петербургу дали ему кличку «Старик». В ту памятную встречу Ульянов беспощадно атаковал его народнические взгляды. Барамзин, как мог, цеплялся за теорию, которая еще жила в нем. Он тоже нападал, говорил, что марксизм не разработал ясно вопрос об искусстве и литературе, как это успело сделать народничество.

«Старик» парировал. Он утверждал: вряд ли следует ожидать, что угнетенный рабочий, уставший до отупения на заводе, сможет без помощи поддерживающей его в революционной борьбе интеллигенции создать свое искусство и литературу.

— Искусство — не цель, а средство в этой борьбе, — доказывал Ульянов. — Придет время, а оно непременно придет, и народится новое искусство, новая литература, проповедующая марксизм.

Спорить было интересно. Ульянов разрушал его доводы, утверждал свой взгляд: марксизм — в настоящем и будущем, а народничество — лишь топчется на задворках истории.

— Да, да, дорогой Егор Васильевич! — Глаза его насмешливо щурились, и это тоже обезоруживало.

Барамзин заговорил о казанском знакомом — Федосееве.

— Я тоже мог быть арестован, но спас переезд нашей семьи в Алакаевку, — сказал Владимир Ильич. Он посмотрел на Егора Васильевича в упор, спросил:

— Лоцманом на Волге не плавали?

— А что? — насторожился Барамзин, чувствуя какой-то подвох.

— Умело отвели наш спор, чтобы не сесть на мель, — Владимир Ильич громко рассмеялся. Но тут же, оборвав смех, заметил: — Неумолимое течение российской жизни несет вашему народничеству неизбежный конец, поверьте мне, дорогой Егор Васильевич, — и снова рассмеялся. Улыбнулась и Надежда Константиновна.