Чтение онлайн

Анхель сбрасывает ноги со стола и встает. Пододвинув к себе кружку с кофе, он раскладывает фотографии по столу. Вот они — люди, продавшие свои жизни Богу. Поставившие веру превыше всех других выборов. Согласившиеся на такую жизнь, на такую традицию, на такой единственно праведный путь. На любое сверх того путешествие, если того потребует тайна Бога.

— Может быть, нам повезет, и Койот сегодня уже узнает одного из них, — говорит Габриаль.

Анхель отрицательно качает головой.

— Нет, не узнает. Это не те люди.

Габриаль поворачивается, чтобы взглянуть на Анхеля, может быть, это игра света или усталость прошедших недель, но Габриалю вдруг кажется, что что-то в Анхеле напоминает этих людей, но сходство это все же не полное.

Анхель делит досье на четыре стопки, каждая из которых ложится на одну из фотографий.

— Я беру нигерийца и француза, а ты — итальянца.

Во второй половике дня наконец возвращается Койоте очередной встречи с Самуилом. Койот заходит в комнату с большим коричневым упаковочным рулоном, какие используют для пересылки постеров или чертежей.

— Еще карты? — спрашивает Габриаль.

— Еще того же самого, — отвечает Койот. — Мы рассмотрели шесть версий, ничего не изменилось. Хорошая новость одна — швейцарские гвардейцы строго придерживаются одного и того же порядка смены караулов, они очень добросовестны, но если мы правильно рассчитаем время…

Койот разводит руками, словно говоря: «Все возможно в этом мире».

— И что ты думаешь? — спрашивает Анхель.

— Думаю о том, о чем я всегда думал. — Койот подходит к столу и берет в руку фотографию Ива Ренуара. — Серьезный парень.

Он подходит к Анхелю, извлекает из пачки в его нагрудном кармане сигарету и, прикуривая, произносит:

— Думаю, нам надо выбрать иезуита и последить за ним, посмотрим, что нам удастся выяснить. Может быть — я говорю, может быть, — мы сможем использовать его в своих целях. Если ничего не получится, то мы пытаемся проникнуть в архив по туннелю, а если и из этого ничего не выйдет, то, вероятно, мы все умрем, а как я слышал, в загробном мире масса чтива, так что зачем нам печалиться из-за какой-то маленькой книжки.

Койот кладет на стол фотографию Ива и начинает медленно перебирать остальные снимки. На всякий случай он смотрит их дважды.

— Что говорят нам их досье?

— Француз воевал во время Второй мировой войны, нашел Бога в линии Мажино или в ее падении, вот в чем суть, — говорит Анхель. — Как только в Европе наступил мир, он присоединился к иезуитам. Кажется, он не очень вникает в содержание древних текстов, его дело — ремесло.

— Если испорчена часть текста, то требуется просто ремесло, но серые чернила — это та вещь, которая нужна настоящему мастеру.

— Если речь идет об этом, то все они настоящие мастера, — вставляет свое слово Габриаль.

Анхель согласно кивает.

— Но Ив дошел до того, что изобрел свои оригинальные инструменты. — Он поднимает со стола досье француза и авторитетно потрясает им в воздухе. — Он изобрел изогнутое перо, похожее на косу. Это наполовину лезвие, наполовину перо. Инструмент позволяет ему соскребать часть пергамента под испорченным текстом. Он полагает, что так чернила высыхают более равномерно.

— Он амбициозен? — спрашивает Койот.

— В его досье об этом не сказано, но я не думаю. Думаю, что он вполне доволен своим положением. Это человек, который стал иезуитом, чтобы избежать какого-то страшного греха, и он думает, что если поднимется выше, то это будет искушением дьявола.

— Амбициозность является нам в лице Джордже Бруццо. — Габриаль берет со стола портрет. Джорджо и его толстые очки, за стеклами которых тьма, происходящая от слабости. Койот берет в руку фотографию и долго рассматривает узкий подбородок, глаза и белый невыразительный фон.

— Кем он хочет быть — Папой или кем-нибудь еще?

— Глядя на Джорджо, можно сразу сказать, что это стопроцентный иезуит. Он хочет занять более высокое положение в ордене иезуитов, но не желает быть генералом ордена, я бы рискнул предположить, что он хочет быть региональным ассистентом. Мозг, управляющий куклой. Он более консервативен, чем его братья, но он не традиционалист. Это очень хорошее и устойчивое сочетание, из которого получаются отличные архивариусы. Он видит новое в свете традиции, но пропитался книжной пылью достаточно для того, чтобы понимать, что история — это вечный переход.

— Не может ли такой характер повредить его карьере? Не скрытый ли он идеалист? Не мучает ли его какая-то вина со времен Второй мировой войны? Может быть, это было предательство?

— Этот парень — сирота, он вырос на улице, у него были трудные детство и юность. Возникали и нелады с законом. Судья увидел, что мальчишка совсем не образован, и предложил ему выбор — строгая иезуитская школа или тюрьма. Он пошел в школу, и, странное дело, суровая дисциплина пришлась ему по вкусу. Оказалось, кроме того, что он так же хорошо может разбираться в книгах, как и в уличных потасовках. Он стал человеком, который доверяет книгам гораздо больше, чем людям. Совершенный иезуит. Некоторое время ему не решались доверить миссионерскую деятельность, поэтому отправили в библиотеку и начисто забыли о его существовании. Он работал как проклятый, не отрывая задницы от стула, и продвигался в своем мастерстве все выше и выше. Ему сейчас около сорока пяти, но выглядит он старше своих лет, к тому же он старший архивариус, конечно, это не исключение, но довольно быстрая карьера. Для человека с такой судьбой и поздним стартом — он окончил школу в тридцать один год — такое продвижение по служебной лестнице можно считать головокружительным. У него достаточно знаний и коварства, чтобы стать нашим человеком, и, вероятно, у него достанет сил на такое дело. Он жаждет власти, он хочет доказать, что он лучше других, но это чувство его обманывает. Распространение информации о секретных документах, особенно тем способом, каким это делается, требует особого рода изящества, а это, как мне думается, не в стиле Бруццо.

— В чьем же это стиле?

Есть нечто очень интересное в том, как Койот задает вопросы, в неповторимом наклоне головы, забавном дрожании языка, словно он всем своим видом, голосом и интонациями говорит: «Я играл в эти игры несколько тысяч раз, и я могу сыграть в них еще несколько тысяч раз. Пусть это займет у нас много времени, пусть, в конце концов, перед нами все время этого мира, и разве не здорово, разве вы не рады, что и вам выпал шанс поиграть в эту игру?»

Анхель понимает, что перед ними отнюдь нет всего времени мира, может быть, в их распоряжении остаток дня или неделя, ну, самое большее — три недели. Они производят слишком много шума, а ведь Исосселес где-то недалеко и внимательно прислушивается.