Чтение онлайн

… но ведь пишут и обо мне! Пишут как об интересном боксёре и молодом русском политике, небесталанном переводчике и человеке, всколыхнувшем оксфордианцев и страфордианцев. А ещё — о том, что я часть команды Бриана, и соответственно — непосредственный участник французской политики.

Пишут о русских военных рабочих, солдатах Русского Экспедиционного Корпуса и Легиона Чести, о французских войсках в Одессе и Николаеве, о Франции в России и России во Франции.

В голове французского читателя уже сформировалось убеждение, что Россия отныне — в орбите французских интересов! Пусть…

… думать они могут как угодно.

Но тем радушнее французы относятся к русским, тем охотнее налаживаются контакты с русскими политиками, общественными деятелями и просто — русскими. Мелочь, да…

Но ведь и русские общественные деятели — из тех, здравых, не склонных к радикальным идеям, обретают вес не только во Франции, но и в России. К ним, чёрт побери, прислушиваются к Европе! Маленькая, но весомая гирька на весах Гражданской Войны. Не радикалы, но центристы!

Это ещё только начало, и как оно будет дальше, сказать пока сложно. Не возьмусь…

Мой призыв к объединению студенчества, к офицерам военного времени, предложение вынести на обсуждение льготы (и прежде всего — образовательные!) всем воевавшим, уже начали печатать. Это ещё не первые полосы французской прессы…

… но первые — российской!

Не знаю, удастся ли остановить разгорающуюся Гражданскую Войну, ибо счёт, по моим ощущениям, пошёл на недели, если не на дни. Но я, чёрт побери, сделаю для это — всё!

*****

Слушая Левина, я молча курил, откинувшись на спинку стула и развернувшись мало не вполоборота. Людской поток привычно обтекает выставленные на тротуаре столы, в разговор органично вплетается уличный шум.

По совести, я не столько слушаю, сколько пытаюсь просчитать старого приятеля, изменившегося за эти месяцы едва ли не до неузнаваемости. Через что он для этого прошёл,понять не сложно.

Голод, испанка, тиф, холера… смерти знакомых и друзей на твоих глазах, некоторые из которых ты мог бы… мог бы предотвратить! Постоянное чувство вины и ожесточение, самоедство и попытка предотвратить, опередить…

Гонка со Смертью и временем, неизбывное ощущение, что ты — опаздываешь, что ты — уже опоздал! Если бы лёг на час позже и встал на час раньше…

Если бы ты бездарно не тратил время на еду, на сон и на самые элементарные вещи…

… то наверное, кто-то из твоих знакомых, родных, гимназических приятелей и соседей по дому остался жив! А сейчас — они умерли, а ты — жив, и потому — должен всем им…

… а что именно, ты и сам не знаешь. Но — должен! Это набатам бьёт в висках, и душа сковывается холодным, мертвящим долгом всем погибшим, просто потому, что ты — жив!

А самое страшное — что это всё не в окопах где-то там, среди молодых мужчин в шинелях, которым и предназначено умирать. За что, почему… неважно! Предназначено, и всё тут! Воспитание ли, пропаганда… да какая разница?!

Окопы обезличивают смерть, делают её почти естественной и привычной. А вот когда умирают на улицах, где ты ещё недавно играл в салки…

… когда случайный снаряд разрывает на твоих глазах татарина-старьёвщика, у которого ты в детстве выменивал всякое тряпьё на леденцы и свистки…

… когда умирают дети — от холода ли, от голода, от эпидемии, пришедшей в твой дом из-за Войны…

… вот это — страшно! Это непередаваемый ужас. Ненависть. Стиснутые до крошащихся зубов челюсти.

За минувшие полгода член Студенческого Совета изрядно заматерел, взгляд его стал тяжёлым, давящим, а костлявые плечи, и прежде не широкие, удивительным образом не производят удручающего впечатления. Лицо у него обветренно — так, что аж до шелушения кожи, до кровящих трещин, но — мимика у него самая живая, и…

… он улыбается.

Это не наигранное, а просто — привычное пренебрежение мелочами, когда привык уже к таким спартанским условиям, что когда есть где спать и что есть — уже хорошо! Что-то большее идёт уже по разряду роскоши, вызывая неподдельную радость.

Подобное часто встречается у бывших фронтовиков, наломавшихся в сырых окопах, намёрзшихся лютой зимой под шинелью, помнящих нехватку даже не патронов или еды, а — воды! Днями, неделями…

Невообразимая аскеза миллионов людей, которые только и могли построить то странное общество, в котором койка в тёплом бараке и гарантированная миска баланды воспринимались как норма. А чего ещё, собственно, надо?! Живы… обуты-одеты, сыты… и слава Богу! А всё прочее — роскошь, которую ещё надо заслужить...

… да и надо ли?

Привычные к самым спартанским условиям, они не видели ничего дурного в том, что вся страна живёт в бараках, и сами готовы годами, десятилетиями жить именно так, лишь бы впереди была некая Цель!

А как там эта Цель называется, не суть важно! Коммунизм, сионизм или как-то иначе…

… право слово — не суть.

Люди такого рода строили СССР и годами жили в Бизерте[iii] на кораблях в самых аскетичных условиях, надеясь на распад, развал ненавистного для них ракового образования на теле Российской Империи.

Это особый склад характера, души и… наверное, выработанной привычки. Странная смесь высокого идеализма, ненависти к чему бы то ни было и фанатизма самого дурного толка, перемешанного в самых причудливых пропорциях.

Люди такого склада полезны до тех пор, пока они находятся на острие клинка, стачиваясь в битвах за некие Идеалы. Но насколько они вредны и даже опасны в мирное время!

Жаждущие битв, не умеющие просто жить, и всегда готовые вырвать, как Данко[iv], собственное сердце, чтобы его огнём осветить путь блуждающим во мраке! Беда в том, что они, безжалостные к себе, часто столь же безжалостны и к другим, требуя самого невообразимого, горения, жертвенности, готовности положить свою жизнь на алтарь даже не Победы, а всего лишь крохотного шажка в сторону Цели.

Они…

… и зачастую — только они считают эту Цель важной, заражая своей неистовой Верой целые страны!

… и горе тем, кто усомнится…

Это люди, для которых вся жизнь — битва, лязганье рыцарских доспехов, шпор и мечей, беспрестанная борьба, сражение. Они не видят иначе ни свою жизнь, ни жизнь страны, и беда, если они оказываются во власти, а тем более — надолго!

Они необходимы в дни кризиса, и наверное, только такие люди и могли построить Израиль. С ноля, на каменистых пустошах, во враждебном окружении.