Чтение онлайн

Или, возможно:

– Wah hyat duqny – честью моих усов! Однажды, о правоверные, это случилось в Золотом Багдаде! Так и было, да буду я есть грязь, да не буду я отцом своим сыновьям, если я лгу! Но однажды это на самом деле случилось в Золотом Багдаде!

А затем полная, подробная история. И чудесный финал.

Тем не менее настоящая причина этой истории была довольно проста. Все сводилось к похищению полного кошелька, страстной тяге голодного брюха к еде и дерганью волшебной веревки, которая была соткана из волос краснолицей ведьмы из сомнительной секты; местом действия была площадь Одноглазого Еврея – причины, почему она так названа, скрылись в туманах древности – в самом центре Багдада.

В южном конце площади располагалась мечеть Семи Мечей, возвышающаяся на широких мраморных ступенях, возносящая вершину своих широких ворот в форме подковы на пятьдесят футов вверх; ее стены обвивали волнообразные арабески желтого и волшебно-зеленого цвета, выделявшиеся в голубом блеске неба; ее одинокий минарет был восхитительным – заостренным и снежно-белым. На востоке решетки базара Торговцев Красного Моря рассекали солнечные лучи, касавшиеся ковров и шелков, медных сосудов и драгоценностей, тонких бутылочек духов, инкрустированных золотом, скрывавшиеся в изменчивых сарабандах теней, розовых, фиолетовых, сапфировых и изумрудных. На севере проспект, усаженный деревьями, вел к дворцу Халифа Правоверных, который врезался в горизонт с невообразимой непринужденностью шпилей, минаретов и сторожевых башен. На западе тесное переплетение узких мощеных улочек покрывало землю; из лабиринтов арабских домов с плоскими крышами и матовыми стенами составлялись улицы, но во внутренних двориках цвели пальмы, оливы и розовые кусты. Также здесь располагался тусклый, извилистый Базар Гончаров, нубийцев цвета сливы, привезенных из Африки в качестве рабов, а немного дальше находилось кладбище, поросшее берберийским инжиром и украшенное крошечными каменными чашами, наполненными зерном и водой для перелетных птиц, по мусульманской традиции.

В самом центре площади Одноглазого Еврея играл сонными серебристыми струями большой фонтан. И здесь, на каменной плите, немного в стороне от фонтана, лежал на животе вор Ахмед, положив подбородок на руки; солнечные лучи согревали его голую, загорелую спину, его темные глаза метались во все стороны, как стрекозы, пытаясь отличить богатых и беззаботных горожан, которые могли пройти в пределах досягаемости его проворных рук и кошельки которых можно было легонько срезать или сорвать.

Площадь, улицы и базары были битком набиты людьми, не говоря уже о женах, детях и тещах людей и приехавших из провинции двоюродных сестрах. Сегодня был праздник – канун Lelet el-Kadr, Дня Чести, годовщины события, когда в 609 году Коран был явлен пророку Мухаммеду.

Итак, толпы собирались повсюду: представители половины восточных рас, арабы, сельджуки и османы, татары и сирийцы, туркмены и узбеки, бухарцы, мавры и египтяне; тут и там встречались люди с Дальнего Востока; китайцы, индусы и малайцы, странствующие купцы, приехавшие в Багдад, чтобы обменять продукты своих родных стран на то, что могли предложить арабские рынки. Все они веселились по вечному восточному обычаю, блистательно, экстравагантно и шумно: мужчины, важные и напыщенные, теребили свои украшенные камнями кинжалы и сдвигали свои огромные тюрбаны под немыслимыми углами; женщины поправляли тончайшие вуали, закрывающие лица, которые вовсе не нуждались в этом; маленькие мальчики решали, могут ли они ругаться эффектнее и громче других мальчишек; девчонки соперничали друг с другом в ярких оттенках платьев цвета анютиных глазок и в истреблении приторных сладостей.

Там были кофейни, полные мужчин и женщин в шелковых, цветных, праздничных одеждах, слушающих певцов и профессиональных рассказчиков, курящих и болтающих, глядящих на жонглеров, метателей ножей, шпагоглотателей и танцующих мальчиков. Там были харчевни и лотки с лимонадом, киоски с игрушками и карусели. Там были медведи, обезьяны, факиры, гадалки, скоморохи и представления «Панча и Джуди». Там были странствующие дервиши – проповедники, воспевающие славу Единого Аллаха, пророка Мухаммеда и сорока семи истинных святых. Там были колоколообразные палатки, где золотокожие, татуированные бедуинские девы выводили трели песен пустыни под аккомпанемент бубнов и пронзительный писк труб. Там было все, что делало жизнь жизнью, включая огромное число ухаживаний – восточных ухаживаний, которые откровенны, прямы и неделикатны на западный вкус.

Также, конечно, на улице звучало множество криков.

– Сладкая вода! Сладкая вода порадует твою душу! Лимонад! Лимонад здесь! – кричали продавцы этой роскоши, звеня медными чашками.

– О нут! О зерна! – кричали торговцы пересохших зерен. – Хороши для печени – желудка! Точат зубы!

– Пощади, о моя голова, о мои глаза! – стенал крестьянин, опьяненный гашишем, которого полицейский в тюрбане хлестал со всей силы кнутом из шкуры носорога по дороге в полицейский участок; жена крестьянина следовала за ними с громким плачем:

– Yah Gharati – yah Dahwati! О ты, моя Беда – О ты, мой Стыд!

– Благословите Пророка и дайте дорогу нашему великому паше! – восклицал задыхающийся чернокожий раб, который бежал рядом с коляской вельможи, когда она пересекала площадь.

– О дочь дьявола! О товар, на который уходят деньги! О ты, нежеланная! – кричала женщина, отдергивая свою крошечную дочку с дерзкими глазками от малиновой бумаги, которой был оклеен лоток с сахарными конфетами. В следующий миг она ласкала и целовала девочку. – О мир моей души! – ворковала она. – О главная гордость дома моего отца, хоть и девочка!

– Смерть – это темнота! Хорошие поступки – это лампы! – вопила слепая нищенка, грохоча двумя сухими палками.

Один встречал и приветствовал другого со всей экстравагантностью Востока: люди бросались друг другу на грудь, опуская правую руку на левое плечо, сжимая друг друга, как борцы, то и дело прерывая объятия и изъявления радости, а затем нежно прикладывая щеку к щеке, ладонь к ладони, одновременно издавая громкие, чмокающие звуки множества поцелуев.

Кроткие, заспанные и обходительные, они впадали в ярость из-за каких-то воображаемых оскорблений. Их ноздри дрожали, и они ярились, как бенгальские тигры. Затем лились потоки нецензурной брани, аккуратно подобранные фразы плутовских поношений, которым славится Восток.

– Олух! Осел! Христианин! Еврей! Прокаженный! Свинья, лишенная благодарности, понимания и правил хорошего тона! – слышались слова престарелого араба; длинная белая борода придавала ему вид патриархального достоинства, противоречивший нечестивым ругательствам, которые он использовал. – Нечистый и свиноподобный чужеземец! Да будет твое лицо холодно! Да осквернят собаки могилу твоей матери!

Раздался вежливый ответ:

– Подлейшая из незаконнорожденных гиен! Отец семнадцати щенят! Продавец свиной требухи!

И затем финальная реплика, растянутым, медленным голосом, но истекающая всем ядом Востока:

– Эй! У твоей тетки с материнской стороны не было носа, о ты, брат шаловливой сестры!

Затем физическое нападение, обмен ударами, кулаки машут, как цепы, пока ухмыляющийся, плюющийся полицейский в малиновом тюрбане не разнимет участников сражения и не шлепнет их с веселой, демократичной беспристрастностью.

– Hai! Hai! Hai! – засмеялись зрители.

– Hai! Hai! Hayah! Hai! – засмеялся Багдадский Вор; и в следующий момент, когда пузатый, седобородый ростовщик остановился у фонтана и нагнулся, чтобы отхлебнуть глоток воды, сложив руки, проворные пальцы Ахмеда опустились, сплелись, немного потянули и вылезли с тугим кошельком.