Чтение онлайн

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – Эмир поднял руку с холеными пальцами, посверкал перстнями, и над площадью разом воцарилась тишина. – Говори, ибо следующие слова ты будешь произносить уже перед престолом Всевышнего!

– Я… старый, выживший из ума глупец… – Хайям ибн Омар высоко поднял голову, чтобы никто не видел его слез. – Я писал свои стихи для людей, обладающих тонким умом, чувствующих шутку, и если над кем и смеялся, так лишь над самим собой. Но я виновен перед Аллахом… И вина моя столь велика, что не имеет прощения! Я… своими руками… послал в Багдад самого прекрасного, самого умного, самого почтительного из всех юношей – своего внука Льва Оболенского…

Здесь стоит сделать короткий перерыв ради описания выражений лиц присутствующих. Должен признать, что всё многообразие чисто человеческих эмоций разом проявилось в исключительной полноте и первородной яркости. Народ вытянул шеи и разинул рты – оказывается, ловкий Багдадский вор был внуком знаменитого поэта! Эмир вытаращил глаза, до боли в пальцах впиваясь в подлокотники трона, – ему совсем не хотелось, чтобы на площади, прилюдно, вспоминали о том, как этот молодец украл рыженькую танцовщицу Ириду! Благородный господин Шехмет молил небеса, взявшие Льва Оболенского, чтобы те его ни за что не возвращали! А сам Багдадский вор шумно рыдал на плече у Ходжи Насреддина, вытирая мокрый нос его же фальшивой бородой, потому что «таких хороших слов он от дедушки с детства не слышал»…

– Да, мой бедный внук был вором… это я сделал его таким. Ибо если у народа нет своего героя, то и неуловимый солнечный зайчик может разить его врага страшнее удара молнии! Мой мальчик был высоким, сильным, голубоглазым, его нельзя было не заметить в толпе. Быть может, он жил грехом, но у него было большое сердце… Скажите, правоверные, разве он хоть кого-нибудь довёл до нищеты? Разве украл последнюю лепёшку у бедной вдовы? Разве он обидел ребёнка? Разве не раздавал всё ворованное простым людям?

– Воистину так… – прошелестело над базарной площадью, а эмир посмотрел на начальника городской стражи таким взглядом, что тот начал икать.

– Багдадский вор клеймил жадность, глупость и чванство. Он был для вас звуком праздничного бубна, потаённым смехом в ночи, глотком свободы в тисках безжалостного закона. Закона – единого для всех, а потому карающего без разбора… Стражи сказали, что мой внук уже… на небесах… Зачем мне жить? Пусть и моя стариковская голова падёт к неумолимым стопам Закона, разучившегося смеяться.

– О чём ты говоришь, вздорный старик?! – рискнул вставить своё слово казий. – Закон – праведен и дан нам Всевышним для укрепления души и смирения страстей. Тот, кто нарушает законы, идёт против воли Аллаха!

– Ты прав, о почтеннейший… – печально подтвердил Хайям. – Мудрость предпочтительнее беззаботного смеха. Я низко склоняюсь перед каждым мудрецом, учащим в своих книгах юношей правде жизни. Пища для ума, как и пища для тела, должна быть и правильной, и полезной. Мой внук был насмешкой над вашими мудрыми речами… и это плохо! Но что будет с человеком, если его поить только молоком и мёдом? Они очень полезны. Но иногда… редко… всего один глоток ароматного вина способен принести в сердце несказанную радость! Багдадский вор был тем, что заставляло народ улыбаться и… верить.

– Он был вором!

– Увы… но у него была добрая душа, и его забрала на небеса сияющая колесница святого Хызра!

– Уж не думаешь ли ты, старик, что от этого мы сочтём его праведником?! – наигранно расхохотался казий. Его смех прозвучал как-то особенно одиноко, напоминая скорее кряканье полузадушенной утки. – Господин Шехмет, лично присутствовавший при этом, убеждён, что злодея забрали, дабы избавить от него землю Востока и бросить великого грешника пред грозные очи всесильного Аллаха!

– Что ж, тогда и мне пора отправляться вслед за ним, – покорно кивнул поэт, опускаясь на колени перед палачом.

– Но почему ты не хочешь просить о помиловании? – неожиданно поднялся эмир. – Разве твоя жизнь и твоя смерть не в моей воле?!

– О нет, великий эмир, всё в руках Аллаха… Когда-то давно он дал мне эту жизнь в долг и сегодня лишь заберёт обратно. Кто я такой, чтобы судить деяния Всевышнего?

– Ответ, достойный мудреца… Но не уподобляйся торопливому юноше – я мог бы не только пощадить твою жизнь, но и наградить тебя!

неожиданно громко, отчеканивая каждое слово, словно серебряный дирхем, ответил старик.

Восхищённый гул пронёсся над площадью, и Селим ибн Гарун аль-Рашид с каменным лицом опустился на трон.

– Правоверные мусульмане! Вы сами видите закостенелое упрямство этого седобородого безумца. Наш добросердечный эмир сам предлагал ему прощение, – но он отверг его милости. Пусть же ятаган палача станет последним укором тому, кто выпустил на наши улицы бесстыжего шайтана, именуемого Багдадским вором! Пусть…

– Довольно! – Густой, благородный бас прервал суетливую речь казия. В первых рядах царедворцев встала могучая фигура девушки в чадре и подвенечном платье. Она подошла к палачу, еле слышно бросив ему пару слов сквозь зубы. Мужчина ахнул, отбросил ятаган и поспешно ретировался, прикрывая обеими руками то, что так старательно прячут футболисты во время штрафных ударов. А девушка, не обращая внимания ни на кого, легко подняла старого Хайяма, ласково прижимая к своей необъятной груди. Стоптанные пятки несчастного бултыхались в воздухе…

– Что происходит? – искренне удивился правитель.

– Багдадский вор – Лев Оболенский не умер! – громогласно оповестила «невеста из Самарканда», поставив старика на место. – Он жив! Отпустите дедушку, и я покажу вам Багдадского вора.

Селим ибн Гарун аль-Рашид сделал нервный жест левой рукой, что было оценено как согласие на сделку. В ту же минуту к его ногам полетела чадра, фальшивые косы, красное платье и пышные шаровары. По эффекту разорвавшейся бомбы этот стриптиз превзошёл все «укусы пчелы», вместе взятые.