Чтение онлайн

— Томми, ты рехнулся.

Том не удивился даже — оторопел. Потому что его друг, представительный мужчина средних лет, плечистый, хорошо одетый, не мог вызвать такую странную реакцию. Или — не должен был. Но вызвал.

— «Пегас» на крыше — ваш? — продолжила женщина, которую он знал как Мелиссу Тевиан и Катрину Галлахер. Как уж её звали на самом деле, Томас Хельгенбергер-младший не знал и не хотел знать. Многая знания — многая печали.

— Наш.

— Ты по тросу спустишься, если что? Там сесть негде, а при таком ветре и снижаться-то затея нездоровая.

— Ну-у… — протянул Том.

— Подстрахую. Эй, парень! — давняя приятельница вывернулась из его рук и кивком подозвала официанта, дежурившего в коридоре. — Собери нам с собой вот это всё.

Она махнула рукой в сторону богато накрытого и почти нетронутого стола. Мужчину, которого Том так и не успел представить, она почти демонстративно игнорировала. Демонстративно — и неодобрительно, а вот это было за гранью ожидаемого. Да и возможного тоже.

— А меня вы не спросите? — проскрежетал его спутник, и без того пребывающий в отвратительном настроении.

— О чём? — рассеянно улыбнулась мрина, наблюдающая за действиями официанта: тот как раз упаковывал бутылки.

— О спуске по тросу.

— Нет, — пожала она плечами. — Зачем?

Пилот коптера, услышав «Правый Мизинец», вполне предсказуемо заартачился. Тройной тариф, который фирма запрашивала в такую погоду, как сегодня, его категорически не устраивал. Лане совершенно не хотелось спорить, и она открыла было рот, чтобы предложить пятикратный, но спутник Тома буркнул:

— Десять тарифов. И пятьсот галэнов сверху лично вам! — и вопрос был исчерпан.

Летели молча. У запасливого пилота нашлось два пояса с карабинами, две пары перчаток и трос, снабжённый управляемым фиксатором. Пояса Лана собственноручно затянула на своих будущих гостях, к тросу присмотрелась с некоторой опаской, но решила, что сойдёт. Хотя и выругалась. Причем, с точки зрения Хельгенбергера, очень странно. Такого он от неё не слышал… а вот его друг заметно подобрался. Подобрался, и смотрел теперь на девушку с острым интересом, как будто она сделала что-то, неожиданно обнадеживающее. Вот только что?

Потом был вой ветра, устрашающий даже здесь, в сравнительной безопасности салона коптера. Вой — и шипение мрины, как никогда похожей сейчас на обозлённую кошку: фиксатор троса раз за разом сносило, и она никак не могла зацепиться. Наконец, трос натянулся. Пояса мужчин были уже пристегнуты к нему. Миг — и Лана, обхватив Тома ногами чуть повыше талии и защёлкнув на тросе крепление одного из браслетов, скользнула вниз.

А еще одно бесконечное мгновение спустя Томас Хельгенбергер обнаружил себя стоящим в безветрии и относительной тишине огороженной крыши. Он стоял, а по тросу уже летел его друг, которому («Нет. Зачем?») не требовались ни помощь, ни страховка. Более того, он летел не просто, а творчески. За трос он придерживался одной рукой, в другой же был надежно зажат объёмистый пакет с провизией. И когда приземление состоялось, не звякнула ни одна бутылка. Да, ему помощь была без надобности. Но эта-то как догадалась?

— Будьте моими гостями, джентльмены! — бросила мрина и первой, не оглядываясь, нырнула в небольшую дверцу, ведущую вниз.

Когда Том, шедший последним, спустился в гостиную, его приятно удивила обстановка. Снаружи царил сущий ад, здесь же было светло, тепло, сухо — словно не было ни шторма, ни уползающей в сторону от «Ладоней» грозы. Впрочем, гроза, кажется, была готова разразиться прямо здесь и сейчас.

— Ты рехнулся, Томми, — раздраженно бросила его давняя знакомая, разворачиваясь на каблуках и скрещивая руки на груди. — Лерой Шерман отставной коп, и он куда умнее и наблюдательнее, чем обычно ожидаешь от кабатчика. Лидер сенатской оппозиции встречается с шанхайским консультантом! Представляешь себе визг в прессе, если об этом пронюхают?

— С чего ты взяла… — начал было Том с удивлённой улыбкой, которую еле успел натянуть на лицо… и осёкся.

Его спутник остался представительным хорошо одетым человеком. Вот только лицо было его собственным, а вовсе не тем, которое обеспечивал собственноручно выбранный и настроенный Хельгенбергером «цезарио». Хитрая приблуда, редкая и дорогая, не отслеживаемая никакими сканерами, позволяла изменить внешность человека до неузнаваемости, не прибегая ни к гриму, ни к маскам. Теперь она не действовала.

— Угу, — покивала девица, демонстративно не обращая никакого внимания на оружие, материализовавшееся в правой руке Александра Крамера. — В моем доме всякая хрень работает только до тех пор, пока я этого хочу. Сейчас — не хочу. Да уберите вы пистолет, сенатор. Что за детские выходки, в самом деле. Хотела бы отобрать — уже отобрала бы. Пойдёмте вниз. Всем нам надо переодеться, выпить и успокоиться. Здесь можно. Всё. И выпить, и успокоиться. И, как говорят русские, сесть рядком и поговорить ладком. Таких защитных систем… ну, на планете — не на планете… а в кампусе больше нет. Мне платят не за подставы. За подставы, впрочем, тоже… но клиенты. Клиентов я не подставляю, вон, хоть Тома спросите. Да вы уже и спросили, иначе вас тут не было бы. В общем, убирайте свою пукалку. Или не убирайте. Но пока вы не переоделись, разговора не будет.

Мужчины молча дослушали монолог, логичный и немного насмешливый. Переглянулись. Синхронно пожали плечами. И — а куда деваться-то? — вслед за девушкой двинулись к лестнице, ведущей на подземные этажи.

— Итак, — произнесла хозяйка дома, появляясь в дверях комнаты с большим столом и несколькими креслами вокруг него.

Мужчины, уже принявшие душ и облаченные в тоги, сооруженные из огромных махровых полотенец, одновременно оторвались от созерцания мутной круговерти за большим овальным окном. Комната располагалась на самом нижнем этаже, и до поверхности было метров семь.

Должно быть, в ясный день солнечные лучи пронизывали чистейшую воду до самого дна. И тогда на стенах безликого, явно предназначенного для переговоров, помещения играли причудливые блики. Наверное, и стайки любопытных рыбёшек подплывали к самому стеклу, и коралловые заросли радовали глаз яркостью красок. Сейчас смотреть было попросту не на что.

В руках молодой женщины, нисколько не похожей сейчас на разбитную деваху, какой она была ещё четверть часа назад, исходил паром пузатый широкогорлый кувшин. ПахнУло Рождеством, детством, штолленом, в который суровая немногословная бабуля Крамер помимо вымоченных в кальвадосе фруктов щедрой рукой сыпанула гвоздики, аниса и кардамона. И корицы, конечно, куда ж без нее.