Чтение онлайн

Однако все прекрасно знали границу, до которой можно дойти в шутках и насмешках. Его опасался даже Вандам, несмотря на такую уж мощь, такую силу.

Афганец осторожно прикрыл калитку, неслышно подошел к крыльцу и так же тихо присел на ступеньку, но не рядом с Петровичем, а ниже. Так было вроде удобнее, а кроме того, Афганец всегда остро чувствовал и соблюдал законы старшинства, не стремясь стать на равных с тем, кто был выше его по положению, по возрасту.

— Привет, Петрович, — сказал он вполголоса.

— Привет, Коля. Все нормально?

— Вроде... Еще никого нет?

— Подойдут.

— Общий сбор намечается? Недавно же собирались...

— Адресок один появился... Илья просил отработать.

— От тоже будет?

— Вряд ли. — В голосе Петровича прозвучала еле уловимая снисходительность. — Зачем ему... Да и не тот он человек.

— А Вобла?

— Должен быть.

Петрович прекрасно понял вопросы Афганца — тот не любил Огородникова и терпеть не мог перевертыша Воблу. Хотя, казалось бы, отчего — Огородников никак не вмешивался в жизнь Афганца, а Вобла даже помогал, поскольку служил в милиции и мог иногда сообщить кое-что ценное. Но, видимо, Афганец руководствовался вовсе не практическими выгодами, на что-то другое откликалась его душа, что-то другое чуяла.

Не нравились они ему оба, и все тут.

А почему, отчего — он не задумывался. И наверно, правильно делал. Суровая афганская школа приучила его ценить надежное, верное. Похоже, ничего этого не находил он ни в одном, ни в другом.

— Надо, чтобы и Вобла был, — сказал Афганец медленно, негромко, покусывая сорванную у ног травинку.

— А зачем? — спросил Петрович, хотя все понял с полуслова, более того, был согласен с Афганцем. — Такого человека ценить надо. Зачем рисковать?

— Мы больше рискуем, когда бережем его — Афганец смотрел прямо перед собой, не останавливаясь взглядом ни на калитке, еле видимой в листве, ни на стволах яблони. Он просто смотрел в пространство, видя все и ничего одновременно.

— Это как? — усмехнулся многоопытный Петрович.

Афганец долго молчал, кусал травинку, к чему-то прислушивался. Петрович его не торопил. Разговор мог закончиться и на этом, и оба не почувствовали бы никакой неловкости. Так уж сложилось между ними, что разговаривали они, когда никого рядом не было. Стоило появиться кому угодно третьему, и оба замолкали, как бы и не видя друг друга.

— Нельзя его чистеньким оставлять, — наконец произнес Афганец. — Опасно. Нехорошо.

— Почему?

— Слиняет.

— Ему с нами выгодно.

— Двум богам не молятся.

— Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, — передернул плечами Афганец. — Откуда-то знаю... Если слова выскочили, значит, так и есть.

— Выходит, все, что ты говоришь, — правда святая?

— Да, — кивнул Афганец. — Все, что я тебе говорю, — правда.

Две поправки он сделал в ответе Петровичу — уточнил, что правдой является все, что говорит тому, и не святой, а просто правдой.

— Я знаю, Коля, — сказал Петрович. — Верю тебе.

— И я тебе, Петрович, верю. И никому больше.

— Почему, Коля? — Петрович так сумел спросить, что Афганец понял суть вопроса — почему он не верит остальным членам банды.

И опять Афганец надолго замолчал. То ли не хотел отвечать, то ли вопрос оказался для него слишком сложным, а может, сам лишь теперь задал его себе. И опять Петрович не торопил его. Сидя на теплой деревянной ступеньке, он поставил локти на колени, подпер ладонями щеки, отчего все лицо его собралось в морщины и как бы сдвинулось кверху, как это бывает у породистых собак, у которых шкуры, кажется, вдвое больше, чем требуется.

— Понимаешь, Петрович... У всех есть черный ход... Или запасной выход. А у нас с тобой нет. Если, к примеру, тот же Вобла однажды перестреляет всех, то утром он спокойно начистит свои ботиночки и выйдет на работу. И будет расследовать массовое убийство, которое сам же и совершил. Знаешь, Петрович, я думаю, что рано или поздно он это сделает. Ему ничего не остается. У него нет другого выхода. Я слышал, он где-то дом строит...

— Строит, — кивнул Петрович.

— Большой?

— Десять на двенадцать.

— Два этажа небось?

— Три.

— Это же дорого — дом строить в наше время? А?

— Нет ничего дороже.

— Вот построит дом, и нам нужно будет с ним что-то делать... Иначе он сделает с нами.

— Не сделает, — беззаботно протянул Петрович. И опять ему удалось произнести это так, что понял Афганец — его слова восприняты всерьез.

На этом их разговор прекратился — шевельнулась листва у калитки, скрипнули петли, и через несколько секунд оба увидели на дорожке Вандама. — В белой рубашке с раскрытым воротом, загорелый и красивый, он шел, с улыбкой осматриваясь по сторонам, чтобы первым увидеть, кто уже успел прийти.

— Я вас приветствую! — радостно сказал он, заметив на крыльце Петровича и Афганца.

— Привет. — Петрович протянул ему большую костистую ладонь. И Афганец поздоровался, но как-то смурно, явной радости не высказал и продолжал смотреть прямо перед собой в зеленое пространство сада.

— Представляете, — Вандам был радостно возбужден, — еду сейчас в трамвае, уже скоро выходить, в вагоне почти никого не осталось. Подходят трое... Слово за слово... Дай закурить. Не курю, говорю. Дай на сто грамм. Не пью, говорю. Выйдем поговорим, предлагают. Я не возражаю, выйдем поговорим. Отчего же не поговорить в хорошую погоду, летним вечерком...

— Поговорили? — спросил Петрович.

— Немного, — рассмеялся Вандам. — Но по душам. Сейчас выясняют, кого из них как зовут... Могут и не вспомнить. — Он опять рассмеялся, показав ровные белые зубы.

— Не надо бы, — вздохнул Петрович.

— Почему? Честный мужской разговор. Ты мне, я тебе... Нет, Петрович, зря ты на меня бочку катишь!

— Не надо бы, — поморщившись, повторил Петрович. — Как-то ты передвигаешься по земле, везде оставляя следы. Наверняка человек десять видели вашу беседу... И все тебя запомнили, как не запомнить такого нарядного, всего из себя красивого да ловкого...