Бандит по особым поручениям

– Ты меня правда любишь?

Он пожимает плечами и молчит.

Она, явно огорченная, трет ноги ладошками. От этих движений колготки на ее коленях то собираются в гармошку, то натягиваются, как резина.

– Так ты меня любишь или нет?

– Я еще не знаю, – отвечает он, глядя в сторону второго этажа рядом стоящего дома.

Двое сидят на низкой, старенькой, на первый взгляд готовой в любой момент развалиться лавочке. На самом деле лавочка эта стоит у подъезда вот уже без малого сорок лет. И никто не может сказать точно, сколько она простоит еще. Они сидят на лавочке второй час, большей частью молча. Она еще пытается выправить положение, начиная разговор с одного и того же. Спасти положение может лишь свадьба, это лучший из всех имеющихся сейчас способов остаться вместе. Все было бы хорошо, будь он хоть чуть-чуть сговорчивее, но он сидит, сложив руки на коленях так, словно они занемели. Она не узнает его, потому что точно знает: Артур Мальков самый веселый парень в Ордынске! Артура, конечно, можно понять. Мама говорит, что в его семье большая проблема, и даже просит не общаться с ним, но разве Маша может не общаться с человеком, вместе с которым, если верить той же маме, лежала на соседних кроватках в роддоме?

– Так ты не ответил, – настаивает она.

– Я ответил, – ему упрямости тоже не занимать. Есть в кого.

– Ты женишься на мне? Тогда ты будешь в нашей семье. Маме ты нравишься, хоть она и относится к вам с опаской, папе не очень, но это не страшно. У нас главная – мама.

Хочется плакать, но он не может себе этого позволить.

– Ты поживешь у нас, а после мы, конечно, поженимся, – не унимается Мария. – И все будет хорошо.

Но он точно знает, что хорошо уже не будет никогда. Никогда.

– Зачем ты плачешь? – согнувшись пополам, она вглядывается в его глаза.

– Это ветер…

Приняв ответ, она успокаивается и, выпрямившись, начинает снова растирать колени. Конечно, он не плачет. Чтобы Артур да заплакал… А ветер сегодня действительно сильный. Отец говорил, что из-за этого ветра ушла на дно вся рыба, и теперь вряд ли удастся порыбачить с товарищами из области.

Маша никак не может понять, зачем, когда отец говорит о людях, он обязательно добавляет – «товарищ». Ну вот как бы она выглядела, если бык Артуру постоянно обращалась: «Послушай, товарищ Артур»? Зачем говорить, если и так ясно, что он – товарищ.

– Пойдем вечером к Орде? Ветер уляжется, можно будет опять попробовать лодку отвязать или просто посидеть…

Вечером… Артур не знает, что будет вечером. Он чувствует, что вечера уже не будет. Этот день будет тянуться вечно, и ничем хорошим не закончится.

– Я пойду домой.

Соскочив с лавки, он поправил брючины над ботинками и с тоской посмотрел в сторону подъезда.

– Туда нельзя!.. – испуганно вскрикнула Маша и попыталась схватить его за рукав. – Там плохо…

Артур это знал, но пошел. Лучше уж сгореть от неожиданно навалившегося горя там, чем мучиться от неизвестности на лавочке.

Он шел к подъезду, чувствуя что в груди ворочается раскаленный кусок свинца. Хотелось плакать, но позволить себе этого он не мог. Отец всегда говорил: никогда ничего не бойся и ни у кого ничего не проси.

Между тем ноги не шли, и, поднимаясь по пахнущей летней прохладой лестнице, ему приходилось совершать над собой насилие. Ботинки цеплялись за ступени, и он дважды чуть не упал. Все было в это утро не так. Обычно тихая квартира на втором этаже их двухэтажного кирпичного дома превратилась в эпицентр разноголосого шума. Сначала был стук в дверь, потом чужой говор, похожий на тот, которым разговаривают грузчики в магазине на Коммунистической, потом этот говор усилился, и им заполнилась вся квартира. Зачем-то пришли соседи, хотя их никто не звал, но больше всего Артуру были неприятны эти четверо, что сразу стали вести себя не как гости, а так, будто именно они хозяева в этом доме.

Поднявшись на нужный этаж, Артур заставил себя как следует рассмотреть открывшуюся его взору картину. Дверь распахнута настежь и, судя по всему – в квартире тот же говор, топот и толкотня, – народу там невпроворот.

Его заметили сразу же, едва он перешагнул порог, разделяющий коридор и комнату. Какой-то усатый хмырь в сером помятом костюме тут же вперил в него взор и закричал:

– Я же просил, чтобы ребенка убрали! Пусть его заберут к себе соседи, а там разберемся! Кстати, сколько вашему сыну лет, гражданин Мальков?

– Шесть, – сказал отец и посмотрел на Артура. И тут парень не выдержал.

Он еще никогда не видел отца в таком унизительном положении. На его руках – наручники, и теперь отец курил, держа папиросу в обеих руках. Он сидел на табурете посреди комнаты, словно нашкодивший во время занятий воспитанник детского сада в кабинете директора Николая Ивановича. Его плечи были опущены, и, всегда уверенный в себе, он даже не потянулся к сыну, чтобы оградить его от такого обращения. Глаза у него были какие-то мутные. Наверное, папа зевнул. Так всегда бывает – зевнешь, а потом никак не можешь спастись от слез, которые лезут из глаз вопреки всем желаниям. Почему отец сидит, словно побитый кот, не встанет и не заставит этих четверых негодяев закрыть свои рты и извиниться?!

Что-то изменилось в жизни.

И тут парень не выдержал.

Он тихо завыл. Так воет собачонка, выброшенная на улицу бессердечными хозяевами, позабытая и оби-

– Закройте ему рот! Я же сказал: уберите ребенка! Заберите его отсюда кто-нибудь! Определимся с папой, потом о нем позаботимся! Да заберите же его!!

Артур завыл еще громче.

– Сынок, не плачь…

– Можно мы его к себе заберем? – послышался знакомый голос соседки.

– Заберите к себе, заберите к чертовой матери – куда хотите заберите, только не мешайте работать!

– Пойдем, Артурка…

Отмахнувшись от рук соседки – тети Гали, Артур бросился к отцу.

– Ччерт! – прошипел «помятый» и схватил мальчишку за шиворот.

– Не трогай пацана! – махнув позорно соединенными вместе руками, отец сграбастал Артура за грудки и прижал к себе.