Чтение онлайн

Увидев знакомый джип, Мимино выбежал встречать дорогих гостей. Они сели за отгороженный с одного боку стол, своего рода кабинетик. Мимино принес хозяину радиотелефон (а семейству Марагулия и принадлежал, собственно, этот ресторанчик, как и сотни многих других придорожных ресторанчиков на всех дорогах при въезде в столицу и выезде из ее пределов). Тенгиз набрал один номер. Тот не отвечал. Потом другой — та же история.

В этот момент стоявший возле них Мимино выглянул в зал и позвал Тенгиза:

— Батоно Тенгиз, там батоно Вано по телевизору показывают.

— Ну-ка, ну-ка… Сделай погромче…

Тенгиз, Люда и Валико вышли из-за стола и встали напротив телевизора, установленного над барной стойкой как раз в тот момент, когда бармен прибавил звук. Во весь экран красовалась яркая цветная фотография улыбающегося Вано с букетом цветов в руках. Фотография была сделана год назад на вручении Вано музыкальной премии своего имени. Но услышанное совершенно не вязалось с этой праздничной фотографией.

— … трагически погиб на банкете в честь своего юбилея, — сказала Марианна Шмуткова. — Предполагается, что он был убит снайпером во время тоста. Вано Марагулия был видным деятелем отечественного спорта, — она читала по бумажке, заботливо подсунутой ей кем-то, — основателем партии защиты прав тюремщиков…. простите заключенных… э-э-э… видным меценатом, покровителем культуры… — Затем она решительно отложила в сторону бумажку и сказала, глядя прямо в кадр: — А сейчас режиссер сообщает мне, что готов репортаж с места события из подмосковной Балашихе,

— Перед вами здание дворца Молодежи, где сегодня ночью произошло зверское заказное убийство известного всей стране человека — Вано Марагулия. — заявила миловидная молодая женщина, стоя на фоне треугольных окон и лиловых колонн. — К сожалению, силами нашей доблестной милиции у нас конфисковали пленку, на которой был заснят сам убийца. Однако у нас и без этого осталось достаточно материала об этой памятной ночи. Ни для кого в нашем городе не секрет, что Вано Марагулия давно подозревался в связях с мафией. Как нам сообщили в ФСБ, против него были заведены дела по обвинениям в организации торговли наркотиками, руководстве организованными преступными группами и отмывании грязных денег…

До той минуты стоявший остолбенело, Тенгиз вдруг зашатался, Валико поддержал его, чтобы он не упал, но тот и не думал падать, а выхватил свой «спешиэл» и разрядил всю обойму в экран телевизора. От того только хлынуло пламя да брызнули осколки стекла. Редкие посетители кафе попадали на пол. Затем он, пошатываясь, вышел из кафе, приговаривая:

— Ах ты подлая сука! Ну, я тебя найду…

Валико поймал молодого человека уже на шоссе, когда он выходил на встречу стремительно несущимся автомобилям, повернул к «самураю». Там их догнала Люда и сунула Тенгизу записку, несколько раз повторила: «Ты позвони, слышишь? Только обязательно позвони!»

Выруливая на дорогу, Валико в зеркальце заднего вида подсмотрел, как она метрах в сорока от них подходит к краю шоссе и небрежно слегка отводит в сторону от тела вытянутую руку. Там оттопырены буквально два пальца, со стороны и не скажешь, что она «голосует». Отчего-то это не очень понравилось Валико. Может, жест этот показался ему слишком уж профессиональным. Не таким ли жестом тормозят машины клиентов московские проститутки на «уголке» у «Метрополя»?

Слегка пробежавшись по утру по территории теннисного корта и там же приняв душ и переодевшись, Егор Абрамыч отказался от партии в теннис и, погрузив свое большое и грузное тело в лимузин, велел ехать в мэрию. Ни в церковь, ни на кладбище провожать своего старого друга он ехать не собирался, слава Богу, город и так потратился на этих похороны и в финансовом и в моральном отношении более чем достаточно. Без малого тридцать лет прошло с тех далеких деньков, когда он, московский студентик оказался в одной камере с двумя кавказскими уголовниками. Папаша тогда вытащил его, но науки хватило на всю оставшуюся жизнь.

— Это ж ведь не твой мир, Жоржик! — ласково убеждал он сына. — Ну, разве ты — русский, чтобы сидеть на параше и хлебать баланду? И что в ней хорошего, не понимаю. Ну, разумеется, среди нашего народа тоже всегда были подвижники, фанатики, коммунисты, но тюрьма для них не была любимым видом спорта, а скорее необходимым периодом отдыха и раздумий средь бурной повседневной жизни.

— Но папа, поверь, я тоже вовсе не стремился в тюрьму, — со смешком отвечал Егорушка.

— Нет, ты стремился туда, и ты-таки туда попал. Зачем тебе надо было светиться по всему институту с этими проклятыми сигаретами и жувачкой? Ты что — офэня? Я так понимаю, что ты молодой парень, тебе нужны деньги на карман, чтобы сводить в кино этих своих жутких деревенских девиц, но ты же ведь еще и играешь в карты с шулерами. Так научись делать фокусы, выработай ловкость рук, засунь пять тузов в рукав, потом садись и играй, но только не забудь, что после выигрыша ты окажешься у них на пэре! А пойдешь с ними воровать, так они же потом тебя и сдадут. А сказать тебе почему? Да потому что ты всегда будешь чужим в их мире — раз, среди их нации — два. Да посмотри на себя, ты ведь не создан для того, чтобы быть уголовником. Евреи вообще не уголовники по натуре.

— Но папа, а Беня Крик, — вяло защищался сынок, — а этот американец Нудли…

— В каждом народе есть выродки. Почему среди русских почти нет сапожников, зато полно деревянных изб и бараков? Потому что сапоги лучше шьют армяне и ассирийцы. У русских лучше получается махать топором и лопатой. А мы должны заниматься деньгами, сын мой, как итальянцы песнями, французы — гастрономией, а англичане — морем.

— Что мне тогда, идти на факультет бухучета? Я же ни черта не понимаю в математике.

— Во-первых, там не математика, а арифметика. А во-вторых, легче всего сделать деньги на твоей специальности — на строительстве.

И папа объяснил сыну, что в точности так же, как он, зубной техник, заявляет государству одно количество приобретаемого золота и сделанных из него зубов, а делает впятеро больше, и строитель-прораб, имея одно количество цемента и песка, может продать его дважды и трижды и за совершенно чумовые деньги. Тем более легко это делалось в стране, где любой рабочий, начальник любого цеха и завода только и мечтали, как бы побольше украсть у рабоче-крестьянского государства. Разумеется, и тут оставался риск сесть в тюрягу. Но тут ты по крайней мере знал за что садился. Это тебе не за фарцованную жвачку сесть, не за чемодан сворованный. Для хороших «чистых» клиентов у государства были свои комфортабельные лагеря. А для того, чтобы не сесть, надо было делиться с теми, кто тебя покрывал. И сынок, вдохновленный папиной наукой, перевелся на вечерний, и пошел на стройку к одному папиному клиенту. Вначале был учетчиком, потом помощником прораба, к пятому курсу уже сам был готовым прорабом, два армейских года строил дачи генералам, весь генштаб за ним охотился, потому что у Егорки такие проекты были уникальные, не дачки, а «венецианские палаццо в мавританском стиле», как говорил один маршал.