Банкир
Шрифт:
А Валериан продолжал шептать истово, словно молитву: будущее — в прошедшем!
Глава 35
Открываю глаза и вижу перед собой лицо девушки. Ясные глаза смотрят сочувственно и тревожно.
Сажусь на постели… Прикрываю лицо рукой, зажмуриваюсь… Белоснежный плащ, ниспадающий с плеч рыцаря, несется по сводчатым коридорам, словно вихрь, превращая застывших при его приближении рыцарей в безмолвные ледяные статуи…
Озноб пробегает по коже…
— Господи, ты весь горишь… У тебя жар… — Прохладная рука касается моего лба.
— Я люблю глядеть в глаза твои ясные, что ж они теперь хранят?.. Тайну…
— напел я вполголоса.
— Красивая песня…
— Замечательная.
— Только я ее не слышала ни разу.
— Это очень старая песня.
— Потому и не слышала. Я красивая?
— Нет слов.
— А жаль.
— Слово изреченное есть ложь.
— Дор, послушай, у тебя действительно температура. Может, померяешь?
— Не-а. У меня идиосинкразия на градусники.
— Че-го?
— От одного вида кашляю.
— Так ты больной.
— Ага. Причем с детства и на всю жизнь.
— Нет, подожди… Ты же бредил!
— Только тобою…
— Подожди… Да…
— …Знаешь, французы — полные кретины, — сказала девушка, закурив сигарету.
— В чем?
— Они придумали идиотское выражение: «заниматься любовью»… Любовью нельзя заниматься, она как явление искусства, как солнышко — или есть, или нет.
— Как говаривал Дюма-младший, любовь — битва двух полов. Женщине надо защищаться сперва, мужчине надо защищаться после, и — горе побежденным.
— Дюма-младший всю жизнь провел в тени отца. И доказывал, что он не хуже.
— А он действительно не хуже. Он — другой.
— Все равно: он француз, а французы ничего не понимают в любви.
— Но они-то считают, что наоборот…
— Да пусть считают. Любовь нельзя материализовать так, как это делают они, это что-то такое… — Девушка задумалась, подыскивая слово.
— Любовь — самая недоступная из жизненных тайн, — вспомнил я Тургенева.
— Вот. Тайна. Солнышко. Свет. Жизнь. Смысл. Если нет любви — все теряет смысл, правда?
— Может быть, — пожимаю плечами. — Если нет любви, есть ожидание ее…
— С тобой — очень хорошо. Ты понимаешь все, о чем я молчу…
Девушка встала, подошла к окну, закинула руки за голову, потянулась.
— А море сегодня спокойное.
— Ты очень красивая… Даже голова кружится…
— Это приятно. Хотя она у тебя от голода, наверное, кружится! — Лена набросила белую спортивную курточку. — Пойдем, буду тебя кормить.
— И это есть «европейский завтрак»? — Гляжу на созданное гастрономическое великолепие с явным удивлением.
— Это есть нормальный русский обед. Некоторые спят до часу. К тому же мне хотелось приготовить для тебя что-то нормальное.
Нормальное — это она поскромничала. Стол царский. Все только приготовлено.
Пока я уплетаю бульон с натуральной, сделанной из раскатанного теста лапшой, Лена жарит отбивные. Нет, красиво жить не запретишь…
— Чего такая роскошь? Я вполне обошелся бы чайком с сухариком. Привык.
— Дор, ты странный… Любой нормальной женщине приятно о ком-то заботиться. Я устала пить по утрам растворимый кофе — сама с собой и с кусочком сыра. Знаешь, почему наши «новые русские» такие бешеные?
— А они бешеные?
— Угу. Заведенные, будто машины. И живут, как при коммунизме — все для всех, и ничего — лично для каждого…
— Не догоняю. Переведи.
— Перевожу. Когда они начинали, то привыкли, что надеяться не на кого, только на себя. Помнишь поговорку: «Господи, избави меня от друзей, а с врагами я и сам справлюсь»? Тех, кого они считали друзьями, предавали, их женщины стали нелюбимы — с кем поведешься, среди жен «новых» — свое «построение», а бабы — куда злее и циничнее мужиков в определенных вещах… Вот и получается бесконечный кутеж: жрач в кабаке, где только декорации новые, а-ля Европа, а люди — те же… Только если раньше отрывались они по пельменным да ресторанам «Колос», то теперь — закрытые клубешники и «метрополи» всякие… Где все — для тех, кто платит, и ничего — для тебя лично. Еда — для всех, девки — для всех, вот люди и дичают в полном одиночестве, а дома — злая до одури жена, потому что из жены давно превратилась в наследницевоспитательницу собственных детей…
— Понятно…
— Я права?
— Не знаю. Может быть.
— Дор, а ты женат?
— Не знаю, — пожимаю плечами, и вид у меня при этом, наверное, совершенно беспомощный…
— Знаешь… Ты не помнишь ничего про себя потому, что не хочешь вспоминать, боишься… Что-то очень важное, что стоит жизни… Так вот слушай: в жизни имеет ценность только любовь, все остальное — лишь прилагательное… Не думай об остальном, вспомни это, и ты вспомнишь все.
— Может быть…
— Знаешь, у тебя усталый вид. Ну и немудрено: ночь мы вообще не спали… А годков тебе — не как мне…
— Вот еще! Я мужчина в самом расцвете сил!
— Кто бы спорил… Знаешь, это очень здорово, когда женщина утром, готовя завтрак, с восторгом думает о своем мужчине и о том, когда же мы снова ляжем в постель…
— И до вечера ждать совсем необязательно…
— Дор, любопытно, кто из нас дольше воздерживался?
— От чего?
— Ну не от секса же… От любви. Ты знаешь, мне жутко хочется расплакаться… От счастья…
…Звучал саксофон, и мы любили друг друга долго, бесконечно долго…
Пропало все, будто на этой земле остались только два человека и связывающее их чувство — древнее, как снег…
…Вспомни любовь, и ты вспомнишь все…
…А снега все нет. За окном, в белом люминесцентном свете, стынет ночь, замерли деревья — мерзлые, неживые. До будущей весны. Да и будет ли она?..
Смутно на душе, пусто. И — огромная усталость, словно нет сил уже ни на сочувствие, ни на сострадание, ни на любовь. И душа — одинока и бесконечна, как космос, и ночь мучительна и огромна, и нужно добрести ее до рассвета и очнуться утром в скудной бездарности пробуждения — сколько же еще нужно мужества!..