Чтение онлайн

– Это просто царапины, они…

– Эй, ребята, - окликает нас Волков, не давая мне договорить, - я понимаю, что вы никак не отлепитесь друг от друга, но давайте позже. Зарецкий, у тебя тут труп пятилетней давности по среди бара. Учитывая специфику контингента, всем, скорее всего, будет срать, но ровно до того момента, пока он не начнет гнить и вонять.

Арон кривит уголки губ. Касается коротким поцелуем и поворачивается вместе со мной к Гаду, прижимая спиной к себе. Я понимаю, что разговор еще не закончен, что Зарецкий явно не успокоился до конца, но, по крайней мере, теперь он готов действительно сосредоточиться на Алине и Амбрелле.

– И ты сейчас, конечно же, расскажешь мне, что с ним делать? – фыркает Шелкопряд. – Я готов внимать.

Что-то сверкает на дне змеиных глаз: раздражение и одновременно сожаление, щелкает зажигалкой Саныч, комкая пустую пачку в кулаке. Косится из угла раздраженный Ковалевский – мы с Аароном ему как серпом по яйцам.

И пока суровые мужики собираются сурово меряться яйцами и остроумием, я выскальзываю из рук хозяина «Безнадеги», делаю еще глоток глинтвейна – чтобы оттянуть момент – и все-таки подхожу к трупу на полу. Мне не дает покоя ее «дыхание», или что оно такое, ощущение Алины как живой, кровь на губах.

Я сажусь на пол рядом, позволяю псу приблизиться к девчонке, рассмотреть, обнюхать. В этом теле… внутри, сжатые в комок, сплетенные и кричащие от боли, дрожащие от страха души ведьм и собирателей, остатки некогда сильной гончей ада. Нет. Не остатки, ее следы… Не понимаю.

Я покрываюсь гусиной кожей, волоски на затылке становятся дыбом.

Вот на что ушла энергия эгрегора: не на марионетку, не на сдерживание призраков внутри больницы, не на прятки и игры с Советом и Игорем, а на то, чтобы склеить, сцепить души между собой, создать единое из множества. И от этого колотит.

Какой же колоссальной силой обладает тварь?

Я касаюсь пальцев дочери Озерова, и тело тут же скручивает, прошивает болезненной судорогой, крик в горле удержать удается лишь чудом.

Это яд, концентрированная отрава. Но, помимо всего прочего, это воспоминания. Отравленные, но они все еще там. Яркие, громкие, все еще на удивление свежие, как будто это было вчера, как будто все произошло вчера, а не пять лет назад.

Голова откидывается назад, рот раскрывается, чтобы вобрать больше воздуха, глаза смотрят в потолок, но я ничего не вижу. Не вижу балок и перекрытий, желтых потеков и разводов. Передо мной другие картинки: черно-белый хоровод из чужих воспоминаний, жизней и смертей. Как всегда, момент смерти я вижу четче всего. Марионетку тоже вижу. Ну или почти.

Мне хочется кричать, мне хочется убивать и уничтожать, вот только проблема в том, что тот, на кого направлена моя ярость, уже мертв.

Господи, за что? Почему так?

Пепел воспоминаний и ощущений оживает сейчас передо мной. Мне не хватает всего лишь нескольких деталей, чтобы собрать паззл, чтобы наконец-то все сложилось в цельную картинку. И я судорожно ищу их, стискиваю тонкие пальцы крепче, погружаюсь глубже. Смотрю, ищу. В этом теле нет души Алины. Но тут есть тот, кто знает о ней достаточно.

Становится понятно, почему Игорь скрывал дочь, для чего нужны были эти посещения больницы, какие именно анализы сдавала девочка и к каким именно психологам ходила.

Как я могла забыть, что Лесовая общалась с Озеровым еще со времен подготовки, как могла забыть, что он был и ее смотрителем? Почему не поняла, когда Доронин сказал, что она мне звонила перед смертью?

А картинки продолжают мелькать перед глазами, словно Лизка торопится выложить мне все. Лиза и Лесовая… Бесконечные разговоры на кухне, бесконечные слезы и истерики, много алкоголя, травка, сизый сигаретный дым, позволяющий притупить ощущение безысходности и страха. Жена Озерова… Не просто так шагнувшая в брешь, не из-за депрессии… Шагнувшая за грань из-за Алины.

И снова слезы, крики и мольбы. Пустые попытки достучаться до Игоря. Но Игорь… ничего не хотел слушать, ничего не хотел знать.

– Эли! – рычит Аарон где-то над ухом и заставляет меня разжать пальцы. Взгляд красноречивее слов говорит о том, что падший обо мне думает.

Ладно, я узнала почти все, что хотела. А что не увидела здесь, успела подсмотреть в Ховринке.

– Только не рычи, - качаю головой и пробую подняться. Но ноги затекли, и встать получается лишь с помощью Аарона.

Меня знобит, шатает, я чертовски устала. Не хочется никого видеть и ничего никому рассказывать, но… надо. Чертово надо петлей на шее, кандалами на запястьях и щиколотках, прибивает к полу, к месту.

– Мне есть что вам рассказать, - голос звучит слабее, чем мне бы того хотелось.
– Аарон, ты сможешь спрятать тело Алины, как прятал Дашку?

Хозяин «Безнадеги» даже кивнуть не удосуживается, внимательно вглядывается в мое лицо и просто щелкает пальцами. А уже через несколько секунд я перестаю ощущать мумию как живое существо, перестаю чувствовать запертые в ней души.

Хорошо. Это очень хорошо. И, чтобы не видеть, как вздымается и опускается грудная клетка Алины, я отворачиваюсь от тела.

А еще лучше то, что Дашку с ведьмами Зарецкий отправил домой. Лебедева, скорее всего, следующая цель эгрегора. И ей точно не стоит находиться рядом с Алиной. Или тем, что от нее осталось.

– Эли? – Аарон смотрит так внимательно, как будто понимает. Хотя… черт его знает, может и понимает, может даже знает наверняка. Я не удивлюсь, если о многом он уже успел догадаться сам, если не обо всем. И это вызывает болезненную, неровную улыбку на моих губах. Слишком похоже на истерику.

– Ты ведь понял, да? – я утыкаюсь лбом куда-то в район его ключицы, не могу даже рук поднять, чтобы обнять. Мне сейчас плевать на Волкова, на Саныча, на Ковалевского. Я поняла, что устала, что вымотана настолько, что мне, блин, хочется «на ручки». Желательно к Зарецкому.

– Про те символы и Игоря? Про финикийский-не-финикийский? – тихо спрашивает падший.

– Угу.

– Понял. Как только ощутил в Алине пса. В ней – ведущая собака, да, Лис? В ней?

– Была, - отвечаю еще тише, чтобы вообще никто не услышал.