Бар «Безнадега»
Шрифт:
Я делаю последний шаг. Склоняюсь над телом.
Дерьмо…
В руках мертвой – собственный язык и что-то еще. Часть горла, как кусок мяса. Бесформенный, изрезанный, липкий, влажный. Другой кусок мяса – под лавочкой. Пахнет старыми медными монетами. Очень сильно пахнет.
А потом я перевожу взгляд на лицо трупа и матерюсь, с шипением проталкиваю сквозь губы звуки и слова. Закрываю глаза, снова открываю, тру руки. Опять смотрю и втягиваю в себя воздух.
Опять матерюсь.
Я знаю убитую. И это не самое плохое, самое плохое – я совершенно не хочу к ней прикасаться. Потому что… Не к чему там прикасаться…
В теле нет души.
Я отступаю, приседаю на корточки возле правой ноги мертвой, поднимаю штанину. Касаюсь осторожно холодной лодыжки.
И тут же одергиваю ладонь. Облизываю пересохшие губы, встряхиваю рукой, хочется вытереть пальцы хоть о что-нибудь, пусть даже о землю, пусть даже окунуть в кровь. Я почти тянусь к луже, но вовремя останавливаю себя. Поднимаюсь, отступаю на шаг. И еще на один.
Потом еще.
И лезу в карман за мобильником. Пробую собрать мозги в кучу, пока ищу и набираю номер.
Вместо души в этом теле та же черная, вязкая хрень, что и в Карине. И… как-то это начинает настораживать. Оба трупа-то мои…
– Излагай, - доносится отрывистое, почти приказом.
Убью его когда-нибудь.
– Я в парке, где-то на юго-западе. И тут… - не договариваю, потому что не знаю, с чего начать: с личности трупа или с отсутствия души. Что важнее? Какая новость хуже?
– Громова…
– Верховная северного ковена мертва, - все-таки делаю выбор. – Мерзко мертва, как ты любишь. С кровищей, кишками и какой-то извращенной показательной ритуальщиной.
– Отличная новость, Громова, только…
– И у ведьмы нет души, - вываливаю на Доронина вторую новость дня, не давая договорить. Слышу с каким-то странным удовольствием, как мужик давится словами, захлебывается воздухом. Ну, не мне же одной тут чувствовать себя не в своей тарелке.
– Вместо нее та же дрянь, что и у трупа с трассы, Глеб.
– Сука…
– Ага, - киваю отстраненно, потому что взгляд опять натыкается на труп, на лужи крови, на сложенные руки, на то, что лежит в них. Язык… Он вырвал ведьме язык… - Пришли кого-нибудь, - отворачиваюсь от тела, встряхиваясь, - и лучше быстрее. Все-таки это парк.
– Гребаная сука… - продолжает изгаляться Доронин. Голос напряженный, приглушенный, почти злой.
– Не буду спорить, - отвечаю, проводя рукой по волосам. – Быстрее, Глеб, - повторяю жестко и отключаюсь.
Маша и правда та еще сука… была…
Черт!
Что ж за осень в этом году такая поганая?
Глава 10
Аарон Зарецкий
Мы возвращаемся с Куклой к машине, когда в кармане куртки оживает телефон. Оживает знакомой и тревожной мелодией.
– Дашка? – подношу я мобильник к уху, внутри скребется какое-то гнусное чувство.
– Андрей, - голос такой, будто она сдерживается, чтобы не закричать. В трубке скрежет, шорохи, помехи и завывание ветра. И мерзкое чувство усиливается многократно. Мозг лихорадочно ищет варианты того, что могло произойти. Что, мать твою, такого могло случиться за те несколько часов, что прошли с момента последнего нашего разговора?
– Дашка…
– Началось, Андрей, - хрипит девчонка в трубку. И мне не сразу удается сообразить, о чем она. Просто потому, что еще слишком рано… Чертовски рано…
А когда доходит, хочется орать матом.
Дашка шумно и рвано дышит, странно, неприятно булькает.
– Я… я не могу это сбросить, - продолжает Лебедева шепотом. – Мне… страшно, - добавляет еще тише. И я сжимаю чертов пластик в руке так, что он почти трещит, прижимаю его сильнее к уху.
– Где ты? – понятно, что не у себя. Понятно, что она ушла из квартиры.
В динамике шорохи, опять бульканья, какой-то треск. И ни одного слова.
– Дашка?
– Я… я на площадке перед домом, в будке. …говорил… открытое…
– Ты молодец. Продержись еще чуть-чуть.
Снова треск и какой-то шорох, я даже дыхания ее теперь не слышу из-за гребаных помех. Помех, причина которых сама Лебедева.
– Да, - совсем тихое наконец, а потом гудки.
Черт!
Рано, слишком рано. Еще неделя до ее совершеннолетия. Дашка не сможет контролировать это дерьмо.
Черт!
– Андрей? Что-то случилось?
Кукла… Да, точно… Кукла…
Я разворачиваюсь к латентной маньячке, наверное, слишком резко, наверное, на роже у меня выражение, далекое от человеколюбия и радости, потому что Кукла шарахается, дергается, отклоняется. Но мне некогда с ней возиться, некогда объяснять. Я делаю шаг, дергаю ее за руку к себе, обнимаю за талию и мерцаю. На лице недособирательницы удивление, любопытство, растерянность и непонятное мне ожидание. Да и хрен с ним.
Плевать, что она успела себе надумать, главное сейчас – оказаться на месте как можно быстрее. Я не хочу подпускать Куклу к Дашке, а Дашку к Кукле, но… какие у меня, мать его, варианты сейчас?
Правильно, никаких.
Именно поэтому я и мерцаю с недособирательницей в руках. Перемещение она переносит лучше, чем многие, ее почти не шатает, и она почти не зеленая. Только пальцы на моей куртке сжимает слишком уж крепко.
Я отмечаю состояние Барби краем глаза, внимание сосредоточено на окружающем пространстве. Привычный двор, знакомые дома, подъезды и окна, обычный полумрак из-за слишком густых крон деревьев.
Вот только…
Только в Дашкином дворе подозрительно тихо сейчас: никаких мамаш с колясками, никакой гопоты на лавочках и возле подъезда, никаких старушек с тележками, проезжающих машин. Вообще никого.
Ни бабы Тани с третьего, ни Сашки из двенадцатого подъезда, даже дворового кота нет.
Плохо. Точнее, хорошо, но на самом деле отвратительно просто.
Я отдираю от себя Куклу, отворачиваюсь, впиваюсь взглядом в спортивную площадку, пытаюсь разглядеть Дашку в будке.
Конечно, ничего не вижу.