Барби. Часть 1
Шрифт:
Несправедливо. Она немало размышляла об этом еще до того, как оказаться в Броккенбурге. Несправедливо, что родители, выбирая для нее покровителя, совершили такой промах. Они могли бы выбрать ей в хозяева губернатора Моракса, щедрого владыку, одаривающего своих последовательниц знаниями о свойствах трав и камней. Или адского герцога Буне, дающему власть над мертвыми. Да хотя бы князя Фурфура, который славится за свое безграничное распутство, но при этом дает талант повелевать молниями! Вместо этого ее посвятили герцогу Абигору. Владыке могущественному и грозному, но имеющему чертовски странный взгляд на то, как должно одаривать своих вассалов. В учебе он не приносил никакой пользы.
Именно поэтому ей нужна была Котейшество.
Из них двоих вышел отличный союз, как у телеги и колеса или наковальни и молота. Котейшество подтаскивала ее по магическим наукам, терпеливо подсказывая, разжевывая объясняя и втолковывая суть в ее никчемную темную голову. Взамен она взяла Котейшество под свое покровительство, обеспечив ей защиту и безопасность. Это тоже удалось не сразу. Ей пришлось вздуть до черта сук-первогодок, чтобы объяснить им — эта тщедушная девчонка с глазами странного цвета отныне не находится под их юрисдикцией.
Там, где не хватало кулаков, она охотно пускала в ход нож, который носила в башмаке, или обломок камня. Парочке самых несообразительных пришлось проломить череп, еще одна заработала дырку в животе. Шабаш, сам чуждый любых правил и законов, вечно плещущийся в первобытном вареве неуправляемого хаоса, не терпел никаких пактов и договоров. В следующие три месяца Барбаросса дралась чаще, чем за всю свою предыдущую четырнадцатилетнюю жизнь, зарабатывая для них с Котейшеством право на самостоятельное существование. И это были жестокие драки. Но всякий раз, когда она доползала до койки, ухмыляясь окровавленным ртом и оставляя на полу багряные потеки, ее встречал взгляд янтарных глаз, взгляд, от которого, казалось, сами собой зарастали свежие кровоподтеки на ее проклятой потрепанной шкуре.
«Ты делаешь ошибку, Красотка, — сказала ей как-то раз Панди, полируя ногти щепкой, — И ошибку паскудную. Я же вижу, как ты на нее смотришь».
«Как?» — окрысилась Барбаросса.
В то время их пути еще не разошлись окончательно, но уже начали отдаляться друг от друга, точно две тропки, огибающие дерево с разных сторон, тропки, которые уже никогда по-настоящему не сойдутся воедино.
«Как малолетняя пизда на любимую куклу».
Тогда Барбаросса оскалилась, точно кошка, которую погладили против шерсти. Вспылила, наговорила Панди много дурного. Котейшество не привлекала ее как… Словом, как привлекают некоторые хорошенькие сучки, не умеющие пользоваться кулаками, зато имеющие сноровку по части того, что располагается между ног и наделенные мягким язычком.
Барбаросса могла бы затянуть в свою койку любую первогодку по своему выбору, даже не вытаскивая ножа — ее звериный нрав к тому времени был хорошо известен всему Шабашу. Она и затягивала — время от времени. Не потому, что находила в этом особенное удовольствие — ее всегда больше привлекали мужчины — скорее, чтобы продемонстрировать этим хлюпалкам свою власть. Поставить на место, напомнив, кто главный в этом паршивом курятнике.
Но Котейшество… Наверно, она могла бы с ней переспать. Даже без угроз, пользуясь одним только правом сильного, но… Всякий раз, встречая ее взгляд, Барбаросса ощущала такую предательскую мягкость в ногах, точно ее саму огрели кастетом по затылку и уронить ее на пол мог бы даже тычок пальца, не то, что хорошая оплеуха. Какая-то дьявольщина водилась в этих чистых янтарных глазах, дьявольщина, на которую ей хотелось смотреть бесконечно долго и…
Дождавшись, когда поток брани иссякнет, Панди сплюнула на пол.
«Твое дело, Красотка. Просто помни — пока какая-нибудь смазливая сучка цепляется за твои сапоги, это всего лишь досадная помеха. Но как только твоя шея угодит в петлю, эта помеха мгновенно сделается смертельным грузом, который раздавит нахер твое горло. В этом городе лучше не заводить близких знакомств, иначе пикнуть не успеешь, как они затащат тебя в ад».
Она никому не верила, старина Панди. Ни людям, ни демонам, ни адским владыкам. Она всю жизнь играла только по своим правилам, не оставляя окружающему миру и шанса что-то ей навязать.
«Я тоже была для тебя смазливой сучкой?» — не сдержалась Барбаросса.
И встретила насмешливый, острый, как фальшион, взгляд Панди.
«Кажется, тебе давно не встречалось зеркало».
Кажется, тогда они и разошлись. Не стали осыпать друг друга проклятьями, царапать лицо и делать всех тех вещей, которые делают поссорившиеся киски. Они уважали друг друга, хоть каждая и на свой лад. Броккен — большая гора, а Броккенбург — большой город. Просто их встречи, и так нечастые, сделались редкими, почти случайными, а после и вовсе сошли на нет.
Время от времени до нее доходили слухи о похождениях Панди. Вопиюще вызывающие, отчетливо приукрашенные или до остервенения дерзкие, они обрастали подробностями и еще долго кружили по городу, разносимые восхищенными ведьмами. Некоторые из них определенно были враньем, другие… Черт, некоторые из приписываемых ей подвигов Панди в самом деле могла бы совершить. По крайней мере, Барбаросса так думала.
Она даже планировала восстановить эту связь, вроде бы и отмершую, как пуповина, но все еще ощущаемую зыбким, протянувшимся через весь город, пунктиром, но… На втором круге на нее обрушилась прорва новых забот. Звание сестры-«батальерки» несло с собой не только весомую толику авторитета, но и чертовски много обязанностей, некоторые из которых оказались весьма утомительны. Она несколько раз собиралась в Унтерштадт, чтобы найти там Панди, но раз от разу все откладывала и откладывала, а потом… Потом уже было поздно, потому что…
— Барби!
— А?
— Ты что, спишь на ходу?
Барбаросса встрепенулась, обнаружив, что стоит, привалившись плечом к грязному прилавку, на котором расставлены склянки с мертвыми эмбрионами, с полуприкрытыми глазами, не замечая ни острых локтей покупателей, впивающихся ей в бок, ни отчаянного смрада, царящего над «мясными рядами», тяжелого и удушливого, как запах перепаханного демоническими когтями поля боя, на котором разлагаются облаченные в расплавленные доспехи человеческие тела.
Задумалась. Замечталась.
Достаточно было небольшой передышки в их суматошной беготне, да еще теплого лучика октябрьского солнца, щекочущего щеку, и запаха волос Котейшества, чтоб она погрузилась в какие-то сонные грезы, точно старая гусыня посреди двора. Барбаросса ощутила, как поперек груди натягивается острая ледяная струна. Если бы в этот миг кому-то вздумалось сунуть ей в спину нож. Ей или Котейшеству…
Опасности не было. И не могло быть. Единственное, что тебе угрожает в Руммельтауне, это потерять свой кошель, поддавшись на соблазны торгашей, или заработать пару синяков, подставив ногу под чью-то тяжелую телегу, неспешно катящуюся вдоль рядов.