Чтение онлайн

XXI

Призрак прекрасной манящей фигуры гнался за ним по полю альстромерий, отмеченному приближающейся грозой. На самом деле он шел сзади, это она мчалась впереди, в белой рубахе, какую носит смерть в юном обличье, недосягаемая, как порыв ветра, заставляя полы савана развеваться так, что они путались в ногах, и, тем не менее, да, это именно она преследовала его.

Он рывком сел в кровати и запрокинул потный лоб к потолку спальни, до восьми было еще далеко. Он торопливо выскочил из постели. Босиком, чувствуя давление в пижамных штанах, со смутным воспоминанием о каком-то помрачении, он закрылся в туалете и принялся мастурбировать так, как будто ему приказали. И снова черные сапоги, легкий ужин, неспешные машины за окном, стол и пейзаж с неспокойным небом, поигрывающим сероватыми облаками, словно мышцами, каменистый берег Перито-Морено[7], или Науэль-Уапи, или того и другого, кедр, который не должен быть кедром, сосновая роща рядом с берегом, более светлая изнутри. Он ищет альстромерии, перетряхивает коробку с фрагментами неба, травы, воды, дерева; чувствует, как они увлажняются, словно в пароварке, и угадывает, что вот это желто-коричневое, мелкое и беспорядочное и есть то, что он ищет. Он пробует и — да, понемногу на столе вырастают незаконченные стволы леса на острове Виктория, на берегу озера, куда в сезон приезжают туристы, чтобы фотографировать желто-красное цветение альстромерий и неподвижное время. Летом, вслед за запахом влажной древесины, появлялись бестолковые туристы и все портили, но именно летом можно было придумывать себе свободу и экскурсии на остров в компании девушки с полыхающей гривой и снежно-белыми щеками, знавшими, как об нее не обжечься. Разговоры, сидя на бревнах, игра в курение, туристы, которых гнали цепочкой по самым непривлекательным тропам, пока эти двое нарочно шли в другую сторону, ложились под пышной кроной и учились ласкам, более приятным, чем зимой.

XXII

Она боялась, это было видно по глазам, хотя выглядела спокойной. Я до сих пор помню, что, заметив ее страх, почувствовал себя смельчаком… Она впервые испугалась по моей вине, и от этого стала для меня еще желанней. Ей нужна была моя защита, а, значит, я в защите уже не нуждался. Как же мы останемся здесь на ночь, спрашивала она, что мы завтра скажем дома? Да брось ты, солнышко, сейчас ведь лето. Я успокаивал ее и чувствовал себя вполне взрослым мужчиной, будучи на два года моложе нее.

Избежать встречи с лесником было просто. В полной эйфории мы смотрели, как отчаливает последняя лодка с туристами. В этот момент мы целовались, а потом уже ничто не имело значения, кроме рук, ее и моих. Лес был холодным, но прикосновения рук — изумительными, нескончаемыми, ее волосы потемнели, но оставались рыжими, я нюхал их, голова сладко кружилась, как в счастливом хмелю, я торопливо впивался в нее губами, одежды на ней уже почти не было, но она совсем не замерзла. Ее дыхание напоминало мне о грозах на озере и о шумно уплывающих лодках с бестолковыми туристами, которым никогда-никогда не придется испытать того, что испытывал я в ту минуту. Что же я скажу дома, Деметрио. Не волнуйся, солнышко, сейчас ведь лето, и я обнимал ее.

XXIII

Влажное свечение спецовок преодолело пелену дождя. Мусорный пластик потел, отдавал воздуху часть своей вони и в конце концов выплескивался в тонкий ручеек, пролегавший по дну канализационных труб на улице Пьедрас. Казалось, что скользкая и блестящая мостовая проседает под чавкающими подошвами резиновых сапог. Машин не было. Негр ждал, не заглушив мотора.

Незадолго до того как войти тем утром в бар на улице Боливара, который уже никогда не будет прежним, Деметрио и Негр пристально посмотрели друг другу в глаза. Чувствуя, как капли размягчают темя и расползаются по щекам, Деметрио стоял неподвижно — понурые плечи, потерянный взгляд, волосы, похожие на темную плотную массу, — он понял, что Негр определенно ничего не знает и никогда не сможет ответить ему на его ненависть. Напарник неуклюже, с симпатией похлопал его по плечу, и это ласковое прикосновение пырнуло его в тот момент, когда дождь снаружи хлынул с новой силой. Он улыбнулся и потрепал Негра по спине.

Они сидели за стойкой и смотрели в окно бара. Как всегда во время ливня Деметрио испугался, что дождь никогда не кончится и будет его исступленно преследовать, пока не растворит кожу, мышцы и кости, пока не размоет его, как старые виноградные выжимки. Дождь воздвиг прозрачную стену вокруг того места, где они укрылись. Кофейная чашка прилипала к пальцам, горячая жидкость жгла горло. Негр с довольным видом сделал знак Деметрио, что в этот раз платит он, и отдал официанту сложенную отсыревшую банкноту, которую тот предусмотрительно расправил, прежде чем положить в кассу и отдать сдачу. Без всякой уверенности, что вода позволит ему открыть дверь, Деметрио направился к выходу. Вдруг он почувствовал запах домашнего красного вина, но не посмел обернуться к столам, пустующим в углу.

Тебе не кажется, что грузовик издает какой-то странный звук, Деметрио? Я про сцепление, звук не такой, как был перед поломкой, но очень похожий, как будто что-то оторвалось, слышишь? Как будто там, внутри, что-то оторвалось наполовину. В гараже наверняка скажут, что машина идет, как по маслу, вот увидишь, потому что они слишком заняты и, пока грузовик не развалится у них на глазах, даже смотреть не станут, ничего не слышишь, Деметрио? В сцеплении. Хрустит как будто.

XXIV

Этим летом мы три раза убегали на остров. Я постоянно представлял себе, как мы занимаемся любовью среди альстромерий, медленно и неутомимо. Нас сурово наказывали, меня нещадно били, проклинали навек, но мы снова сбегали вместе, и для меня она уже утратила свой возраст, сохранив только цвет и запах озера и ночи, она крепко держала меня за руку и верила, что свободна, и благодаря ее надежде я тоже в это верил. Провести рассвет не дома было безумной затеей. Я смотрел на это не как на приключение, а, скорее, как на судьбу. Но в третий раз пошел дождь, затяжной, сильный, беспрерывный. Мы прижались друг к другу, закрыли глаза и не разговаривали, альстромерии дрожали, озеро словно раскалывалось по нашей с небом вине. И тогда она поцеловала меня по-другому, долгим печальным поцелуем, я его совсем не понял, но он был как окончательное решение. Именно в то утро я испытал к ней особую нежность, и с тех пор моя жизнь так и идет, выпрашивая крохи этого чувства. Не помню, говорил ли я ей, что люблю ее, и что вообще говорил, но думал об этом всю ночь, пока не убедил себя: с этого дня счастье может только убывать, а страх — увеличиваться. Когда мы, наконец, вернулись на туристическом катере — катера приходили все реже и все более защищенные от непогоды — и я ступил на берег и увидел покрытую грязью тропинку наверх, то почувствовал себя уже мертвым, но мужественным человеком.

XXV

Марио Мигель Феррандо, он же Коротышка, перестал читать прессу в том возрасте, когда мальчик становится похожим на мужчину, вскоре после открытия своего первого киоска. Его отец и старший брат продавали газеты, дед в свое время продавал газеты; прадеда Коротышки уже никто не помнил. Теперь он сам, сидя на улице Альсина между пятью синими цинковыми листами, думал, что хотел бы обучить своему ремеслу сына, если бы у него был сын. Речь шла о простом, но требовательном деле: нужно вставать до зари, на пять минут опередив будильник, чтобы выключать его уже одетым и не испытывать соблазна снова уснуть. Научиться завтракать, когда и чем придется. Уметь так дотрагиваться до первых страниц газет, чтобы не испачкать пальцы краской (как до женщины, парень, как до женщины, сказал бы он сыну, когда тот стал бы достаточно взрослым, чтобы обзавестись собственным прозвищем или навсегда унаследовать отцовское), а еще угадывать момент, когда нужно что-то подсказать человеку, нерешительно листающему газеты, или, наоборот, промолчать; не путать порядочных покупателей с теми, кому нельзя верить в долг, особенно бородатыми, потому что, по словам его отца, небритый мужчина не заслуживает доверия.

Он понял: любой читатель газет тайно уверен, что газеты пишут о нем. Марио Мигель Феррандо перестал читать газеты, когда убедился: они никогда не пишут о том, что касается лично его, и с этого дня он стал настоящим киоскером. Прошедшие с тех пор тридцать лет могли бы показаться очень короткими, если бы он считал дни недели по первым страницам «Ла насьон», «Кларин» или «Кроника»: понедельник, двадцать третье, вторник, двадцать четвертое, среда, двадцать пятое, пока стопки газет таяли, вырастали и снова таяли.

Каждый день Коротышка приносил в киоск красный термос с мате. Пару раз в день, когда не было покупателей, он твердой рукой наливал себе мате и осушал термосный стаканчик одним долгим, глубоким глотком, втягивая свежевыбритые щеки. Потом выдыхал оставшееся во рту тепло и смотрел, как пар понемногу рассеивается и исчезает в ледяном воздухе. Вот так, под синим цинковым потолком, прокуривая утро, Коротышка тридцать лет ждал, когда настанет час хорошего красного вина или хорошей смерти.

XXVI