Барракуда
Шрифт:
– Я твое солнышко!
– Не будь гордецом, Этер! – сурово осаживала его бабка.
– Да ведь ты сама так говоришь, я слышал!
– А тебе не пристало так говорить. – И бабка учила его, какой страшный грех гордыня.
Мальчик терпеливо пережидал морализаторский стих бабули. Такое случалось с ней нечасто. Поскольку на него обрушивались сразу несколько методик воспитания, он привык выключать свое внимание, как только воспитательский нажим становился слишком сильным. Естественная защита от взаимоисключающих систем ценностей.
Бабка срезала цветущие стебельки вербены. Они заменяли ей духи и всю косметику. Ее комната и платья пропахли вербеной.
– А дед любил лаванду, – делилась она с внуком, сажая лаванду.
Грядки мелких цветов отливали голубым и лиловым. Сушеными цветочками она наполняла полотняные подушечки, раскладывала их по шкафам. Обивка мебели и ковры, шкафы и гобелены пропитывались тонким и нежным запахом. Воспоминания о доме всегда пахли для Этера лавандой.
В полдень Гранни делила взятые из дома припасы. Сначала свою порцию получал Сиротка. Он прятался от жары в тени густой лещины, где брал начало ручеек, и оттуда его ни кнутом, ни пряником нельзя было выманить до самого вечера.
– Мошенник ты, но тоже ведь Божья тварь, – резала бабуля правду-матку в глаза ослику и строго следила, чтобы он мог дотянуться мордой до корма.
Осел кивал, косил хитрым, умным глазом и засыпал стоя.
Накормив Сиротку, они прятались в павильоне с кондиционером. Из портативного холодильника, который привозил на тележке мошенник Сиротка, Гранни доставала жареную телятину, кусок курицы или еще какую-нибудь неприхотливую еду. Она никогда не признавала еды из жестянок, разве что соки.
На десерт малыш получал песочные рогалики с малиновым вареньем. Бабушка пекла их утром, перед походом. Сама она закуривала бежевую сигару.
– Свинство это, да только в этой Америке к чему не привыкнешь! – лицемерно вздыхала она, с удовольствием пуская облако дыма.
При этом попивала кофе, пахучий и смолистый. Кофе и сигары врач давно уже запретил ей; и по приказу сына старухе перестали выдавать с кухни любимые лакомства. В павильоне она прятала постоянно пополняемый запас темных зерен и светлых тонких сигар «Монте-Кристо спесьяль». Гранни с удовольствием нарушала все запреты.
– А кофе ты тоже полюбила в Америке? – спрашивал маленький сообщник и свидетель всех ее безобразий.
В павильоне бабуля была чудесно непедагогичной и из-за этого еще более неистово любимой.
– Пить капуччино меня научила итальянка. Тут лишают кофе всякого вкуса: американцы же его проваривают.
– А в своей стране ты что пила? – Малыш ненасытно выпытывал про тот далекий край.
– Пахту, хлебный квас… Мы его на холодке в погребе держали… в такой дыре в земле, куда по лесенке спускаться надо. Пили отвар из шиповника, мяту зимой кипятком заваривали, а на праздник Божий – и чай с сахарком… от головы его откалывали.
– А что ты ела?
– Борщ из ботвы, кашу со шкварками… клецки с маком и салом…
Бабуля ела там много разных вещей, о которых в Калифорнии и слыхом не слыхивали, например затирку с душой.
Как намучилась бабуля, прежде чем объяснила внуку, что «затирка» – это остатки ржаного теста, которые выскребают из квашни, начиняют кусочком сала или соленой свинины и пекут в печи на листе хрена или капусты, как хлеб.
Гранни так и не научилась как следует говорить на языке своей новой родины, поэтому о далекой юности она рассказывала ему по-польски, а ребенок быстро схватывал смысл незнакомых слов и очарование неведомой страны, о которой нельзя было говорить ни с учителем, ни с папой.
– Ну расскажи еще! – просил малыш, пристраиваясь у бабки на коленях.
– О чем? – прикидывалась бабка непонятливой, хотя прекрасно знала, о чем они должны были разговаривать, когда оставались наедине, и ей было бы ужасно грустно, если бы ребенок не просил этих рассказов.
– О ячменгах.
– Да не ячменгах, а яч-вин-гах!
– Или расскажи про зиму!
Как трудно выбрать из множества интересных тем!
Зимой бабулину страну окутывал снег. Дома стояли в шапках из белого пуха, на голых деревьях нарастал иней. На ярмарку ездили на красивых санках с полозьями, выгнутыми, как лебединая грудь.
В огромных лесах жили рыси: маленькие тигры с кисточками на ушах. А ночами в краю Гранни из курганов вставали погибшие на поле брани витязи, в реках купались русалки и дикие утки, вернувшиеся из теплых стран.
Краски и запахи, так чудесно описанные бабушкой, окрашенные немыслимой тоской, запали в память Этера.
Когда через пятнадцать лет Этер приедет в эту страну, уже зная ее историю, язык, географию, он будет разочарован, потому что так надеялся увидеть там грядки, засеянные вербеной и лавандой, и множество старых добрых женщин, пекущих песочные рогалики с малиновым вареньем.
Но зимой бабушкина родина оказалась совсем как в рассказах. Коней запрягали в оглобли, а веселый звон шаркунцов на масленой неделе несся к небесам задорно и звонко. Курганы витязей раскапывали археологи, а маленькие тигры с кисточками на ушах все еще жили в лесах. От рождения Анны Станнингтон прошло сто десять лет.
Но тогда, в Калифорнии, в жаркий полдень, у малыша после утренних переживаний слипались глаза, и бабушка укладывала его на постели в павильоне и пела ему одну из тех, своих песен.
В песнях рассказывалось про рыцаря, которого ждала возлюбленная, про казака, который из польского стана привез себе невесту, про витязя, которого дома ждала плачущая невеста-лада.
Больше всего нравилась ребенку баллада, героем которой тоже был рыцарь (ну что поделаешь, нет в той стране обычных людей, как гувернер или папа!). Этот рыцарь тоже поехал искать свою долю, но его не ждала плачущая лада, потому что за невестой он и поехал.
– Гранни, а каждый должен найти себе ладу?
– Не каждый, а только тот, кто захочет.