Барышня
Шрифт:
Гитарист усмехнулся. Обухова через плечо посмотрела на него царственно.
– Однако не очень части-то, Алеша, – негромко сказала она, и он наклонил свою цыганскую голову, смирными собачьими глазами отвечая ее взгляду.
Алферовки переглянулись.
– Дре-е-емлют плакучие и-и-ивы, – чистым и светлым голосом запела Обухова, – тихо склонясь над ручье-е-ем…
Мясоедов откашлялся. Александр Ефимович строго посмотрел на него.
– С такой бы певичкой да ночью… – пробормотал про себя Мясоедов.
– Сейчас же пойди вон отсюда! – шепотом приказал Александр Ефимович. – И чтобы я больше не слышал, не видел…
Мясоедов встал, заскрипев стулом, накинул шинель, на бровь с красной родинкой сбоку надвинул фуражку и вышел вразвалочку, мягко качаясь.
– Где ты, голубка родна-а-я? – пела Обухова. – Помнишь ли ты-ы-ы обо мне? Так же ль, как я, изныва-а-а-я, плачешь в ночно-ой тишине?
В кабинете покойного князя Хилкова часы пробили двенадцать. Расходиться не хотелось. Посылки солдатам-защитникам упаковали, обвязали веревками, чтобы по дороге не высыпалась махорка. Обухова, завернувшись в пуховый платок, сидела на низенькой табуретке у печи и сурово смотрела в огонь. По смуглому лицу ее скользили тени.
«О, как ее любят, должно быть!» – вдруг вся содрогнувшись, подумала Дина.
Гимназист со странной фамилией Минор дотронулся до ее локтя.
– Я знаю, что вы стихи сочиняете, – пробормотал он. – Не желаете ли пойти на закрытый поэтический вечер? Двое очень великолепных поэтов выступят. Из крестьян.
– Крестьяне? – надменно переспросила Дина Зандер. – А что это значит – «закрытый»?
– Вот вы посмотрите. – И робкий сутулый Ванюша Минор протянул пригласительный билет.
На белой бумаге с изображением большого крестьянского лаптя в левом углу и двух обнявшихся ветвями весенних берез – в правом наклонными буквами было напечатано следующее: «Совет литературно-художественного общества «Страда» приглашает Вас на закрытый вечер, посвященный произведениям народных поэтов Н.А. Клюева и С.А. Есенина, имеющий быть в четверг, 18 февраля 1916 года, в 8 час. вечера в помещении об-ва «Страда», ул. Серпуховка, 10».
– А кто эти Клюев и – как его? – Дина близоруко сощурилась. – Этот Есенин?
– Я, по правде сказать, сам еще их не видел, – заторопился Минор, – но вот Мясоедов сказал…
– Мясоедов? Он любит поэзию? – Дина всплеснула руками.
– Не то что поэзию… – покраснел Минор, – но новые веянья… Это бесспорно. И все современные люди должны быть причастны…
Он испуганно запнулся.
– Ну, что же… – задумчиво и медленно сказала Дина. – Пожалуй, пойдемте. А то всё: уроки, уроки…
Лотосова Татьяна Антоновна. Родилась в Москве, в Первом Труженниковом переулке, скончалась в Москве, в Первой Градской больнице, от третьего инфаркта. За четыре дня до смерти рассказывала медсестре Вере Анохиной:
– Самое трудное было оставить Илюшу. Что сказать? Куда я иду? Одна, в такую метель? Время военное.
– И как же вы? – спросила Анохина.
– Сказала, что иду к врачу по женским болезням в Староконюшенный переулок. Что сильные боли внизу живота. А там тогда правда жил врач, старый немец. И звали его Отто Францевич…
Доктора звали Отто Францевич, он был похож на цыпленка – весь в желтом цыплячьем пуху. Таня Лотосова нарочно прошла мимо дома Отто Францевича, словно пыталась обмануть саму себя. В окнах докторской квартиры горел свет.
На Малой Молчановке вдруг поднялся ветер и морозным снегом осыпал ее всю с головы до ног, дыхание перехватило.
«Куда я иду? – подумала она, и ветер тут же налетел снова, пытаясь поймать ее мысли и их унести. – Няня говорит, что нужно замуж выходить, «не дело с ребенком без мужа». А может быть, он меня замуж возьмет?»
Она засмеялась. Ах, Господи Боже, какая нелепость!
«Зачем я иду?»
«Затем, что он позвал тебя, – ответил внутри ее кто-то, и она остановилась, прислушиваясь. – И снова пойдешь, если он позовет. Да что там – пойдешь! Побежишь!»
Она закрыла лицо муфтой и побежала. Вот дом, вот парадное.
От Александра Сергеевича пахло спиртным, глаза его сильно блестели.
– Боялся, что ты не придешь, – прошептал он, снимая с нее зимнюю жакетку.
Таня наклонилась, расстегивая ботики.
– Позволь мне, я сам, – дрогнувшим голосом сказал Александр Сергеевич.
– Не надо! – взмолилась она. – Я прошу вас…
Александр Сергеевич опустился на корточки и снизу посмотрел на нее блестящими глазами.
– О чем ты? – счастливо и бессмысленно сказал он. – Теперь уже поздно просить… Опоздала.
Он снял с нее ботики и аккуратно – немного дрожащими руками – поставил их под вешалку. На вешалке висела темная женская шубка. Таня поняла, что это ее шубка, умершей Нины Веденяпиной, и чуть было не спросила, зачем она все еще здесь. Александр Сергеевич очень осторожно обнял ее за талию и повел в столовую. Она обратила внимание, что и столовая, и смежный с нею кабинет слабо отоплены и тускло освещены.
– Замерзла? – спросил он. – Может быть, чаю?
Она покачала головой.
– Мне сон сегодня снился, – засмеялся Александр Сергеевич. – Дурацкий сон, детский: как будто я поднялся над землей и летаю. Проснулся и думаю: что за чертовщина? А нет, сейчас вижу: и впрямь ведь летаю!
Он опустился на первый попавшийся стул и резко посадил ее себе на колени.
«Опять, как тогда…» – слабо подумала Таня.
Очень горячими руками Александр Сергеевич принялся расстегивать ее платье. Застежка была сзади, на спине, и Танины волосы мешали ему.
– Нет, – пробормотала она, – так вы не сможете… там есть еще кнопка…
– Не бойся, смогу, – засмеялся он. – Уж сколько я кнопок расстегивал в жизни…
«Зачем он это говорит? – сверкнуло у нее в голове. – Я об этом ничего не хочу знать…»
– Я всё расскажу тебе, – словно подслушав ее мысли, прошептал Александр Сергеевич. – Давно собираюсь тебе рассказать.
Он наконец справился с застежкой и теперь стягивал вниз платье.
– Какая красивая, господи! – почти простонал он. – Зачем я тебе? Старый олух?