Чтение онлайн

Странно, но каждый раз, думая о матери, он вспоминал не столько звук ее голоса, сколько странную, непонятную музыку, доносившуюся из музыкальной шкатулки из самшита. Ее подарил ему отец в день, когда Гаррету исполнилось четырнадцать лет. На крышке стоял на часах солдатик в черном кепи и с золотыми галунами.

Грустный день рождения: отец не приехал, был занят на очередных раскопках, а мать в первый раз почувствовала себя плохо.

Он подолгу слушал шкатулку и после смерти матери, пока однажды вдруг не обнаружил, что ее нет на комоде в спальне. Напрасно он спрашивал, кто ее забрал и куда она делась: ответа так и не последовало.

Однажды отец позвал его в свой кабинет и сказал:

— Я не смогу серьезно заниматься твоим образованием, ты будешь учиться в колледже.

Вскоре он уехал на войну и стал писать сыну письма из разных мест на линии фронта, где ему доводилось сражаться. Он никогда не рассказывал ни о том, что с ним происходит, ни о своих мыслях, зато всегда спрашивал об учебе и даже посылал ему математические задачи и всевозможные головоломки. Иной раз он писал по-гречески, по-латыни, и только в этих случаях в письме попадались ласковые выражения, как будто мертвые слова позволяли отцу абстрагироваться от чувств и эмоций, прорывавшихся в тексте. За это Гаррет его ненавидел.

И все же отец давал ему понять, что письма — это способ всегда быть рядом, заниматься и его воспитанием, и развитием.

Ему вдруг вспомнилось посвящение на книге, и он сообразил, что через три дня будет его день рождения. Дата посвящения словно стояла перед глазами: «Неаполь, 19 сентября 1915 года». Но это же очевидно! Вот он, знак! Как же он раньше не подумал? В 1915 году ему было четырнадцать лет, разве он мог прочесть эту книгу и понять ее? В тот год ему подарили музыкальную шкатулку.

Быть может, в ее нотах, в ее музыке и содержалось второе послание от отца? Он попытался вспомнить мелодию и не сумел. Это казалось невозможным, но короткая последовательность звуков, слышанная сотни раз, вдруг стерлась из его памяти, и не получалось ее восстановить.

Вернувшись в пансион, он начертил на листе бумаги нотный стан, чтобы восстановить мелодию из музыкальной шкатулки, но напрасно. Потом спустился во внутренний дворик, где у стены стояло старое пианино, и принялся перебирать клавиши, ища в звуках какую-нибудь зацепку, которая вернула бы ему утраченный мотив.

Ноты в беспорядке поднимались по лестничному проему, вылетали через слуховое окно и, безжизненные, бессмысленные, вновь проливались дождем на клавиатуру. В памяти ожил лишь образ солдатика в черном кепи и с золотыми галунами — он по-прежнему стоял на часах, охраняя его утраченные воспоминания. Филипп взял в руки книгу и перечитал фразу, предшествующую второй главе:

А потом фразу, которой открывалась третья глава, предположив, что номера отражают ход исследований отца в том порядке, в каком он их проводил:

В начале четвертой главы стояла последняя фраза:

Ему подумалось, что «звук», упоминавшийся во второй фразе, может иметь нечто общее с мелодией из шкатулки, которую он тщетно пытался восстановить, но в последовательности этих фраз не увидел никакого смысла. Он был огорчен и раздражен, словно его втянули в дурацкую детскую игру, в смехотворную погоню за сокровищами — бессмысленное занятие для серьезного ученого. Но тут ему вспомнились слова падре Бони о «Таблицах Амона» и о двуязычной надписи и слова полковника Жобера, с которыми тот вручил Гаррету книгу. Значит, должна быть какая-то причина, объясняющая, почему отец предпочел направлять его именно таким способом, рискуя, что он не сможет расшифровать послания или встретиться с отцом Антонелли.

В тот же самый день он отправился в библиотеку Анджелика и в справочнике монашеских орденов Италии за текущий год разыскал францисканский монастырь близ церкви Мадонны в Помпеях.

«Коричневые монахи могут услышать этот звук близ вулкана».

Но какой звук? Он решил, что завтра же отправится в Неаполь.

Падре Бони открыл сейф и вытащил оттуда дневник падре Антонелли. В конце книжки, между последней страницей и обложкой, лежал запечатанный конверт с простой надписью, сделанной чернилами: «Его Святейшеству Папе в собственные руки». До сего момента он не осмелился ни послать его по указанному адресу, ни открыть. Теперь же все-таки открыл и прочел следующее:

Падре Хоган проснулся среди ночи от тихого, но настойчивого стука в дверь. Он встал, зажег свет и натянул халат, висевший на стуле. Потом открыл дверь и увидел падре Бонн в черном пальто и широкополой шляпе.

— Мне кажется, я знаю, где спрятан перевод «Таблиц Амона». Скорее одевайтесь.

Филипп Гаррет остановился в гостинице «Аузония», недалеко от францисканского монастыря, и на следующее утро отправился туда с просьбой осмотреть обитель, представившись ученым, занимающимся историей искусств. Его принял пожилой и очень болтливый монах, которому явно не слишком часто выпадала возможность принимать гостей. Он показал посетителю свои работы по истории монастыря, построенного на фундаменте другого, бенедиктинского, в свою очередь, возведенного на развалинах древнеримской виллы. Удивительные переплетения культурных пластов и исторических событий, которые можно обнаружить только в Италии, не переставляли изумлять Филиппа; он постарался доставить удовольствие монаху, похвалив его труды за тщательность и глубину.

Потом началась импровизированная экскурсия. Они увидели церковь с фресками, картины Понтормо и Бачиччи в боковых часовнях, заглянули в древний антиквариум с надгробными досками первых христиан и остатками мозаичного пола и, наконец, в крипту. [3] Она располагалась в пяти-шести метрах под землей — там покоился прах монахов, живших и умерших в этих стенах на протяжении последних четырех веков — это было волнующее зрелище, — и пока его спутник длинно рассказывал об истории монастыря и его обитателей, Филипп рассматривал груды черепов и костей, пожелтевших от времени, пустые глазницы, гротескные улыбки.