Чтение онлайн

— Ань, не будет никакого другого человека. И ареста не будет. И…

Анна

Она всё думала, как это произойдет? Придут люди и на глазах всего персонала скрутят ей руки, наденут наручники и уведут? Или обойдётся без наручников и прилюдной демонстрации? Лучше бы уж так, чем…

Поэтому Анна даже — нет, не обрадовалась, чему тут радоваться — но вздохнула с облегчением про себя, когда увидела Павла на пороге своего кабинета. То, что он пришёл её арестовывать, она даже не сомневалась. Единственное, спрашивала себя: что же так долго-то? Чего тянут?

Когда события стали разматываться с катастрофической скоростью, когда Башня содрогнулась от ошеломившей новости про фальшивый карантин и от последующего вслед за этим вала арестов, допросов и увольнений, Анна поняла, что её арест — лишь вопрос времени. Таймер её жизни поставлен на счётчик, просто Анна почему-то не видела цифры на дисплее.

Она стала потихоньку готовить дела к сдаче. Пока, за неимением преемника, передавала всё старшей медсестре, втайне надеясь, что персонал не тронут.

Немного её смущала нелогичность поступков Совета: закрытие глаз на производство наркотиков в её больнице (для самой Анны это было ударом, оказывается, она и понятия не имела, что творится у неё под боком), полное игнорирование действий медиков, кто был так или иначе вовлечен в преступную организацию укрытия, и самое главное — заморозка Закона. Достоверные источники в лице Мельникова, который был назначен исполняющим обязанности начальника департамента здравоохранения вместо арестованной Ольги Ивановны, докладывали, что, якобы, это инициатива самого Савельева, что само по себе, зная принципиальность и упертость Павла, было странным.

Больница кое-как работала. После заморозки Закона, часть тех, кого Анна укрывала, вернулись к себе. Она видела — люди были растеряны, не знали, что делать, чего ждать, но в любом случае её больница перестала быть для них укрытием и спасением. Анне было стыдно смотреть в глаза этим людям, особенно в глаза матерей, которые в глубине души, и Анна это знала, всё-таки надеялись на чудо и на исцеление своих больных детей. Иногда люди, прежде чем уйти, вернуться в те отсеки, где они жили раньше, приходили к ней, объявляя о своём решении, но чаще уходили молча, не ставя никого в известность. В больнице осталось совсем немного народу: в основном тяжёлые, неходячие, да те старики, которым некуда было идти.

А теперь перед ней стоял Павел и говорил странные вещи. Что ей не только не собираются предъявлять никаких обвинений, но и оставят на должности главврача, и — самое невероятное — Закон отменят.

— Совет в настоящее время прорабатывает план действий и мер, которые должны быть предприняты. Это потребует мобилизации дополнительных сил и средств, а их у нас мало.

Павел посмотрел на Анну долгим взглядом. Ждал её реакции, но Анну как будто парализовало. Она не могла, не готова была поверить ему. Он ещё немного подождал, отрывисто выдохнул.

— Но эвтаназия останется. Для тех, кто сам… сам предпочтёт.

Вот и сказано основное. Никто ничего не отменит. Сейчас они просто ещё раз всё обсудят, в лучших традициях казуистики, подведут человеческую жизнь и смерть под правовую базу, завернут в красивую обёртку, как всегда делали, и презентуют восторженной толпе.

— Понятно. Ищете лазейки, — Анна покривилась.

— Лазейки? О чём ты? Ань, ты знаешь нашу основную проблему — ресурсы…

«Я сейчас взвою, — подумала она. — Ещё одно слово про ресурсы, и…».

— …я говорю даже не про энергетические, — продолжил Павел, словно не замечая гримасы на её лице. — Мы почти истощили те запасы, которые использовали для производства лекарств. Отчасти это было связано с неумелым управлением, отчасти с тем, что большое количество сырья шло на производство наркотиков.

— Наркотиков?

— Ну да. Они ж не из воздуха делались, — вздохнул Павел. — Расход был просто ужасающим. Именно поэтому Борису и потребовался фальшивый карантин, чтобы списать недостачу. Ну а сейчас мы в общем-то опять стоим перед тем, от чего ушли четырнадцать лет назад. Перед нами всё та же дилемма… но, Анна…

Он отошёл к стене, повернулся спиной к Анне и несколько раз с силой ударил кулаком о стену.

— Я так тоже больше не могу. Я ведь человек. Человек, Ань. Может и не очень хороший, но человек…

Ей захотелось подойти к нему, обнять, прижаться всем телом. Вспомнилось почему-то, как в детстве, когда Пашкины родители ругались, и в звенящем от ругани доме находиться было невмоготу, Пашка прибегал к ней, сидел в её комнате, насупленный, несчастный и какой-то застывший, а она просто прижималась к нему, молча, и эта молчаливая поддержка была лучше всяких слов и действий, и Пашка постепенно оттаивал, и на круглом веснушчатом лице снова появлялась улыбка. И сейчас надо было просто подойти. Но Анна не могла заставить себя сделать это.

Павел обернулся.

— Поэтому Закон отменят, но насколько это будет гуманно — оставлять людей практически без лечения, просто медленно умирать… тут я не знаю. Поэтому и приходится, как ты сказала… искать лазейки. Но… есть и хорошие новости. Ивлев, который тут у вас лабораторию содержал, последние несколько лет искал способы приготовления наркотиков из подручного сырья, то есть не из запасов, а из того, что мы можем взять из природы, из моря, из того, что нас окружает. Он оказался неплохим химиком и биологом, и его записи поистине бесценны. Во всяком случае так говорят фармакологи, которые сейчас изучают его наработки. Они думают, это пригодится и для изготовления лекарств. Увы, самого Ивлева придётся реабилитировать, чтобы он поработал на благо общества, хотя по-хорошему я бы придушил его собственными руками.

Сказав это, Павел в какой-то растерянности посмотрел на собственные руки, большие, сильные, и Анна поняла — это не преувеличение, Пашка действительно придушил бы, свернул бы тщедушную Ивлевскую шею, не поморщившись.

— Да, это неплохая новость, — осторожно сказала Анна.

— Но на это уйдут годы.

— Я понимаю.

— И ещё… я об этом разговаривал с Мельниковым… Скорее всего он займёт должность главы департамента здравоохранения, и, я чувствую, — губы Павла чуть тронула усмешка. — Попьёт у меня крови этот твой Мельников.