Чтение онлайн

– Но ты-то сумел? – как бы невзначай обронил Эрот, потянувшись за киафом, чтобы наполнить чашу гостя.

– Да, – победно улыбаясь, ответил Мастарион. – Ну, не совсем так… – спохватился он, опасливо косясь по сторонам. – Кое-что, совсем немного…

– Не прибедняйся, ты у нас известный хитрец, – польстил ему рапсод. – Коль уж тебе в свое время удалось обмануть сверхбдительных ольвийских жрецов, то варваров и подавно. Не так ли?

– Ты прав, – сделал важную мину Мастарион. – Но это мне вылилось в приличную сумму, – не удержавшись, пожаловался он.

– За все в этой жизни приходиться платить, – философски заметил Эрот.

– Я спрятался в повозке сарматских [264] купцов, под тюками с тканями. Ребра болят до сих пор… – поморщился Мастарион, ощупывая бока. – Скифская стража пропустила их без проверки.

– Это что-то новое, – прищурился рапсод. – С каких это пор скифы так задружили со своими извечными врагами?

– С недавних. Прошлой осенью в Неаполисе были послы царя роксолан [265] Тасия. Теперь между ним и Скилуром мир и согласие. Роксоланы даже сопровождают караваны со скифской пшеницей.

– Тревожное известие… – нахмурился Эрот. – Похоже, грядет большая война.

– И я так думаю. Потому и бежал на Боспор. Пока варвары не захватят хору Херсонеса, сюда они не сунутся. А это не так просто.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво произнес рапсод. – Если к скифам присоединятся и сарматы – быть беде. Боспору этот натиск не сдержать. По моим сведениям, казна пуста, среди приближенных царя распри и разброд, вожди меотов и синдов отказываются давать пополнение в войска, а из Перисада главный стратег, как из лягушки мул.

– Неужто все так плохо? – встревожился Мастарион. – О, лучезарный Гелиос, будь ко мне милостив! – вдруг возопил он в порыве пьяной страсти. – Если и здесь я не найду покоя, то мне, вечному скитальцу без рода и племени, один путь – в аид.

– Успокойся, – рассмеялся Эрот, глядя на пустившего слезу приятеля. – Поверь – жизнь прекрасна. Даже такая. Пей, ешь, веселись, пока мойры не вспомнили о твоем существовании. Да, в этом мире все скучно и постыло, но главная мудрость и состоит в том, чтобы не замечать этого. В противном случае душа твоя истлеет от терзаний, и ты будешь мертв еще до того, как оборвется нить твоей жизни. Эй, милейший! – схватил он за руку пробегающего мимо слугу. – Принеси кифару. И вина, побольше вина! – с этими словами рапсод принялся за свою порцию фаршированной антакеи, с видом знатока вкушая зашитые в рыбье брюхо креветки.

Харчевня постепенно наполнялась городским демосом. Важные персоны – купцы, знать, воины царской хилии и чиновники – сюда не захаживали, несмотря на то, что кухня и вина у старого хрыча, хозяина харчевни, были отменными. В основном здесь обретались небогатые ремесленники, любители игры в кости, странствующие музыканты и певцы, малоизвестные атлеты, чужестранцы и моряки. Гетер не пускали и на порог – по известной причине древний воитель за старые добрые нравы и порядки не мог терпеть их. Но разновозрастные шлюхи, совершенно непонятно из-за чего (увы, такова женская натура), слетались к харчевне, как мухи на мед, и в вечернее время не давали проходу подгулявшим клиентам старика (что не вызывало особых трений) и праздношатающимся горожанам мужского пола, которые в душе были не прочь предаться вакхическим усладам, и только недремлющие глаза бдительных матрон заставляли их громко возмущаться и сетовать на несчастного блюстителя нравов, расплодившего возле своей харчевни столько нечисти. К слову сказать, из-за этих сражений заведение старика пользовалось известной славой, приносившей ему немалый доход.

Тем временем солнце медленно клонилось к закату, растворяя жаркими лучами дальние горы в колеблющее-ся марево, местами вспучивающееся золотым багрянцем. Красная черепица крыш исторгала накопленное за день тепло, и над домами вставали трепетные столпы горячего воздуха, но улицы и переулки уже погрузились в тень, и вечерняя прохлада благостно разливалась по предместью и гавани, постепенно поднимаясь к акрополю, где блистали первозданной белизной колоннады храмов. Где-то в казармах взревел рог, призывая гоплитов к вечерней поверке, и перепуганная голубиная стая взмыла в небо, догоняя усталых чаек, торопившихся отдохнуть на ласковой морской волне.

Безмятежный Пантикапей, главная твердыня Боспорского царства, окунувшись в вечернюю негу, отдыхал от трудов праведных.

Савмак привычными движениями снимал воинскую амуницию. Сегодня выдался трудный день: меоты пригнали в Пантикапей табун лошадей для царской спиры, и наемные гиппотоксоты, стоящие по рангу гораздо ниже личной охраны царя, объезжали еще не знавших седла дикарей. Горячие, чистокровные жеребцы нисейской породы, специально взращенные в степях Меотиды для боспорского царя, доставили много хлопот укротителям, несмотря на то, что среди них были лучшие из лучших, в основном миксэллины.

Теперь Савмака узнать было трудно. Он повзрослел, возмужал, раздался в плечах. Коротко остриженные на эллинский манер волосы открывали высокое чело, еще не изборожденное морщинами ранней зрелости, проницательные серые глаза сверкали умом и той особой настороженностью, обычно отличающей людей немало повидавших и переживших, которым есть что скрывать от окружающих.

По прибытию в Пантикапей гребцы-рабы пиратского миопарона «Алкион» разделились: римляне и фригийцы вернулись в родные края, эллин-флейтист уехал в Херсонес, где у него жили родственники, а два скифа, проданные в рабство вождем своего племени за долги, предпочли остаться в столице Боспора, нанявшись конюхами в царские конюшни. Фракийцы, дети суровых гор, восхищенные красотой и богатством Пантикапея, тоже последовали их примеру, записавшись в царскую хилию, где служили только выходцы из Фракии, откуда были родом и ныне правящие на Боспоре Спартокиды.

Лишь Савмак, Тарулас, Пилумн и гигант-кормчий римской триремы Руфус некоторое время болтались без дела по столице, перебиваясь случайными заработками в гавани. Впрочем, это обстоятельство их мало смуща– ло – опьяненные воздухом свободы, они пребывали в блаженном состоянии, чувствуя себя как рыбы в воде среди многочисленного и многоязычного городского демоса. Вскоре у них появились новые знакомые и приятели среди моряков, грузчиков, вольноотпущенников и рабов, к которым они питали особую слабость по вполне понятным причинам. «Алкион» решили пока не продавать, хотя на такое добротное и быстроходное судно положили глаз многие купцы, – оставили его стоять на приколе в небольшой бухточке под присмотром старого морского волка на покое, полупирата, забулдыги и сквернослова, что особенно импонировало Пилумну, нашедшему в нем родственную душу.

Макробий, едва ступив на причал гавани, исчез, будто его поглотил Тартар. Месяца два о нем не было ни слуху, ни духу. Что, собственно говоря, вовсе не волновало нашу четверку. Но однажды их разыскал посыльный, передал значительную сумму денег – Пилумн от такой щедрости долго не мог прийти в себя, пока не напился до изумления, – и пригласил от имени Макробия отужинать в городском пританее, от чего уже Тарулас-Рутилий едва не лишился дара речи: на такую честь могли претендовать только люди богатые и знатные, не чета им, бездомным бродягам. Бывший римский центурион хотел было отказаться, но Руфус и особенно Пилумн, большой любитель дармового угощения, настояли на столь лестном приглашении, и дней десять спустя наша четверка в новых одеждах, купленных за деньги Макробия, важно возлежала на мраморных скамьях пританея в окружении вышколенных слуг и поваров, исполнявших любую прихоть гостей. Сам ростовщик так и не показался, но все тот же посыльный, пронырливый малый-каллатиец, передал им пергаментные свитки – договора, обычно заключае-мые с царскими наемниками. Это обстоятельство и вовсе добило простодушного Пилумна, тут же осушившего три чаши подряд за здоровье бывшего покровителя.