Чтение онлайн

— Как не знать!

— Мачеха у меня была лютая — страшное дело, била меня и не раз, и не два на дню. Ох, и била!.. Отец-покойник про это не знал, а может, знать не хотел, кто его разберет… Но только уже сызмальства приняла я не одну муку господню на этом свете злосчастном…

— Горе горькое!

— Чуть я подросла, мне и вовсе житья не стало дома. Я пошла в услужение. Служила я за лесом, у вдовца, хозяина десяти моргов земли. Прожила я у него ровнехонько пять лет. И он, видя мое усердие и что никакая работа мне не в тягость, хотел на мне жениться…

— Ну, и как же?

— Вот я и рассказываю. Он бы женился, непременно бы женился, нечего и говорить. Да был у него небольшой должок, так он хотел за мной взять хоть гульденов тридцать. Я домой, прошу отца: «Дайте мне, дескать, тридцать гульденов, я от вас отойду…» Какое там! Мачеха сразу — против, отец тоже напрямик сказал, что на меня тратиться не станет… Что было делать? Долго я еще прослужила в деревне то у одних, то у других. Захворал отец, а мне даже не сказали, я и не пошла. Так в духовной он совсем про меня забыл. Может, думал, что меня на свете нет или еще что… И все он оставил сводным детям, а мне одну полоску под картошку — и то упросил его крестный (дай ему бог здоровья, хоть и нет уж его в живых).

— Да, да…

— Так-то, дорогие вы мои, а как помер отец, они и эту полоску захватили…

— Могла не давать!

— Э, судитесь вы с ними! Разве я слажу! Я одна, а их вон сколько… не слажу я, нет, куда там!

— А закон где?

— На свете не один закон, милые вы мои, не один… Иной для бедных, а иной для богатых…

— Да полно!

— Попробуйте-ка вы судиться с Хыбой, вот посмотрите, кто выиграет?..

— Конечно, он.

— Видите! Нет для нас на земле суда праведного…

— Боже милостивый!

— А я только иной раз зло сорву: отчитаю их, изругаю на чем свет стоит… пускай знают! Но тут, — Ягнеска ударила себя кулаком в грудь, — тут у меня и сейчас горит, как вспомню про это…

— Я верю!

И они продолжали друг другу рассказывать о повседневных тяготах жизни вплоть до нынешнего дня, с сокрушением вспоминая многие горькие минуты: как люди платили им неблагодарностью и как учили их уму-разуму… А время мигом летело за пряжей. Сейчас было утро, глядь — уже вечер! Близилась зима… и дни становились короче. Солнышко не надолго показывалось и все раньше пряталось…

— Зато, может, оно светит в других краях, — говорили они.

— Там, где мой Юзусь… — прибавляла Маргоська. — А письма-то не видно!

— Может, он сам приедет или денег пришлет, — утешала ее Ягнеска.

— Э, вряд ли! Хоть бы он о себе весточку подал…

— Подаст, вы не тревожьтесь! Верно, нет никого, кто бы ему написал…

— Там есть наши…

— Кто знает, где? Да еще их проси, кланяйся. Всего бы лучше, если бы сам он был грамотный…

— Худо неграмотному, куда как худо! Да ведь школы-то не было… кто ж его мог научить?

— Про то и речь, милые вы мои! Беда!

Они оплакивали свою долю и весь свет… И всегда у них находилось, о чем поговорить. Темы не иссякали. Им было неплохо вместе в эти долгие вечера, когда одолевает дремота. Они разгоняли ее разговорами, пряли и смирялись со всем злом на свете, видя в нем волю божью. Зося снимала нагар с лучины, и нередко они засиживались до полуночи, а то и позже…

Однажды вечером неожиданно пришла сноха Хыбы. Маргоська обрадовалась.

— Хазьбета идет с куделью! — вскричала она. — И нам веселей будет…

— Да иду, невмоготу мне прясть в одиночку…

— А что там у вас делается?

— Раздоры, говорю вам, такие, что и… и слушать неохота.

— Ты садись на лавку! — Маргоська подала ей веретено. — Никак, что случилось, словно ты сама не своя?..

— А вы ничего не знаете?

— Ничего. Ведь мы никуда не ходим…

— Да ну вас тоже!.. Вся деревня только про это и толкует…

— Про что? — в один голос спросили обе, останавливая веретена.

— Жандармы Собка забрали…

— Господи помилуй! За что же?

— Пришли нынче, когда он вечерял, и увели его в острог…

— Что ж он такого натворил? Святые угодники!

— Хо! Что натворил… спросите вот! Убил мужика на Скалистом.

У слушательниц дух занялся.

— Разбойник такой, что жалко для него и острога. Повесить прохвоста, тогда опомнится…

— Да что же это! Что же это! — прошептала Маргоська.

— Не приведи бог, какой это висельник остервенелый! Сколько я от него натерпелась…

— А не слыхала ты, как это случилось?

— Как не слыхать! Пили они в корчме вместе с Томком из Скалистого, — ну, с этим, знаете, сыном покойницы Текли…

— Да, я знаю. Вечная ей память!

— Ну, пили они и пили, пока не стемнело…

— Когда ж это было?

— Третьего дня, вот когда был этот страшный ветер.

— С понедельника на вторник.

— Ну, спьяна-то, знаете, один другому чего-то наговорил, только не знаю, кто начал — Зысель говорит так, а мужики этак… Разве сообразишь? Но поругались они, знаете, как следует быть. Они бы еще в корчме подрались, да мужики их разняли… Тут с досады Собек опять за водку, пьет и пьет, наконец Зысель не стал ему больше давать. Он — на Зыселя. Зысель — в боковушку и заперся на задвижку. Тут со зла Собек разломал стойку и всю посуду переколотил вдребезги…

— Вот бешеный!

— И не говорите!.. Ну, в корчме ему уже нечего было делать, он и пошел прочь. А как раз перед ним ушел Томек…

— Они и сошлись!

— Как это было — не узнаешь. Собек говорит, что повстречал Томка по дороге и ткнул его кулаком раза два, не больше…

— Сколько же надо!

— А люди толкуют, что он до тех пор его молотил, пока сам из силы не выбился. Как сомлеет Томек, он, говорят, водой его брызгал, пока тот не очнется, и опять дубасит, так и добил…

— Похоже, что так…