Батум
Шрифт:
Порфирий, поворачиваясь к толпе, говорит раздельно и
внятно по-грузински. На лице у него выражение полного
удовлетворения, видно, что все козыри у него на руках.
Толпа в ответ весело прогудела.
Губернатор (Кякиве). Переведи. Кякива (конфузясь). Он, я извиняюсь, ваше превосходительство, говорит про
ваших лошадей... Губернатор. Ничего не понимаю! При чем здесь лошади? Кякива. Он, я извиняюсь, ваше превосходительство, говорит, что, когда вы на
лошадях ездите, кормите их, а когда они в конюшне стоят, то ведь тоже
кормите. А иначе, говорит, они околеют и вам не на чем будет ездить. А
разве, говорит, человек не достоин того, чтобы его все время кормили?
Разве он хуже лошади? Это он говорит!
Полное молчание.
Трейниц (полицеймейстеру). Ага. Ну, понятно, чья это выдумка. Не будет добра
в Батуме. Губернатор. Это... это что-то совершенно нелогичное... Возрази ему... то
есть переведи... Лошади - лошадями, а люди - это совсем другой, так
сказать, предмет. (Порфирию, укоризненно.) Драгоценнейший дружок!..
Переводи! Кякива (Порфирию). Драгоценнейший дружок! Губернатор. Что ты, черт тебя возьми, разве так переводят?! Кякива. Он понимает, ваше превосходительство! "Драгоценнейший дружок" так и
будет на всех языках - драгоценнейший дружок! Губернатор. Пошел вон!
Кякива скрывается за спиной губернатора.
Что такое? (Трейницу.) Я не совсем понимаю, полковник... это какой-то
идиот! Неужели жандармское управление не могло найти другого? Это же
попугай! Трейниц (сухо). До сих пор он, ваше превосходительство, работал толково. Губернатор. Не понимаю-с! (Рабочим.) Нет, друзья мои, это невиданно и
неслыханно! Климов. А Путиловский? Губернатор. Что Путиловский? Климов. Когда Путиловский сгорел, покуда новые цеха отстроили, рабочие
получали половину жалованья. Губернатор. Это... э... Путиловский - это Путиловский... а тут это
совершенно невозможно. Да-с! Нет, друзья мои, я вижу, что какие-то
злонамеренные люди вас смутили, пользуясь вашей доверчивостью... и...
требования ваши чрезмерны и нелепы. Насчет избитого будет произведено
строжайшее расследование, и, всеконечно, виновный понесет заслуженную
кару... а требования ваши... нет... Куда он девался, черт его возьми?
(Кякиве.) Что ты стоишь как истукан? Переводи.
Кякива кричит толпе по-грузински. Толпа отвечает
по-русски и по-грузински: "Не станем на работу, если
требования не будут выполнены!"
Губернатор. Что это они? Кякива. Они не хотят. Губернатор. Друзья мои! Как отец обращаюсь к вам, и притом отец родной:
прекратите забастовку и станьте на работу! Любя вас всей душой и жалея,
говорю.
Кякива переводит эти слова. Толпа отвечает: "Не исполнят
требования - не станем на работу!" Гул.
Губернатор. Что они? Кякива. Они не хотят. Губернатор. Ах, так? Упорствовать? Ну, так вот что: предупреждаю, что, если
завтра, когда дадут гудок, не станете на работу, я вас... по этапу... в
Сибирь! Кякива (кричит рабочим,). Сибирь! Климов. Сибирью грозите? Порфирий. Не пугайте, не станем! Геронтий. Не станем на работу! Губернатор. Ах вот что! Бунт? (Полицеймейстеру.) Арестовать этих трех
подстрекателей! Я вам покажу! Полицеймейстер (городовым). Берите этих трех! Климов. Вон оно что! Вон оно как! Товарищи, полюбуйтесь на отца на родного,
губернатора! Выманил вперед, а теперь брать! Геронтий (по-грузински). Обманул нас! Порфирий. Берите... Берите...
Рабочие: "Обманул губернатор!" Выбегает несколько
человек, кричат: "Берите и нас вместе с ними!"
Губернатор. Стражников сюда!
Выбегают несколько человек стражников, бросаются на
помощь городовым.
Трейниц (полицеймейстеру). Берите и этих, которые выбежали. Ничего.
Толпа возмущенно кричит. Послышался свист в толпе, ему
отвечает свисток одного из городовых.
Губернатор. Вы у меня в Сибири опомнитесь! (Полицеймейстеру.) Лошадей мне!
Темно.
КАРТИНА ШЕСТАЯ
Серенькое мартовское утро. Широкая улица в Батуме перед
зданием пересыльных казарм. Забор с воротами. Груды
щебня. На улице полицеймейстер и шеренга городовых.
Полицеймейстер бледен, взволнован, глядит то вдаль, то
на казармы. Из-за забора казарм слышен говор и гул. А
издали слышится приближающийся шум громаднейшей толпы.
Городовые испуганы, волнуются. Простучали подкатившие
фаэтоны. Выходит Трейниц. С ним - двое жандармов и
Кякива.
Трейниц (глядя вдаль). Ого! Слились? Сколько же это их? Полицеймейстер (глухо). Тысяч пять, а то и все шесть. Трейниц. Ого! Полицеймейстер (тревожно). А что же его превосходительство? Трейниц. Едет. (Глядит вдаль.) Ну, все как полагается... флаги... так,
так... и, кажется, чужие есть? Интересно... (Кякиве.) Кто впереди? Не
различишь? Кякива. Не могу разобрать. Полицеймейстер. С флагом, кажется, ротшильдовский... Трейниц. Так.
Толпа слышна все ближе и ближе. В ней поют. Слышны
слова: "...нам не нужно златого кумира, ненавистен нам
царский чертог..." На "Марсельезу" накатывает другая
песня.
И "Марсельеза"... (Вглядывается.) А вот там, рядом с флагом... блуза,
пальто, шарф... Ведь это, пожалуй, чужой? Полицеймейстер. Трудно сказать... Трейниц. Да, чужой, чужой. Полковник, надо будет, как только приблизятся,