Батыр
Шрифт:
—Я видел! — упрямо повторял Аннамурад. — Собственными глазами.
Бедная женщина не находила себе места ни в кибитке, ни на улице. Земля, казалось, жгла её ноги. Чего только не передумала она за последние ночи, без сна лёжа на постели... Она потеряла аппетит, кусок застревал у неё в горле. Глаза от слёз
и бессонницы покраснели и смотрели на всё с глубокой материнской печалью. Тревога не покидала Дурсун.
В конце концов беспокойство за судьбу сына возросло до таких размеров, что матери стало невмоготу. Как ни страшил её большой город, она собралась и поехала в Ашхабад.
После долгих мытарств по городу Дурсун всё же отыскала рабфак, где учился Батыр. Товарищи Батыра рассказали ей о тяжёлой операции, проводили в больницу.
Дежурный врач, узнав, что она мать Батыра, разрешил ей, несмотря на неприёмный день, навестить сына. Он протянул ей длинный белый халат. Дурсун повертела халат в руках и вернула его назад.
—Ты смеёшься надо мной? — сказала она. — На мне же есть платье.
Врач улыбнулся.
—Я вижу, — сказал он. — Но в больнице такой порядок: без халата входить нельзя.
Мать Батыра с недоверием посмотрела на врача, затем перевела взгляд на смятый халат. Халат вызывал у неё отвращение. Тихо и неуверенно она произнесла:
—Лучше я не надену его, хан мой...
Дежурный врач был непоколебим:
—Иначе не пропущу в больницу!
Дурсун нехотя взяла халат и брезгливо просунула в рукава руки. На что только она не могла бы решиться, лишь бы повидать своего сына! Она представляла его себе измученным, исхудавшим до такой степени, что она сможет пересчитать у него все рёбра; жёлтым, как осенние листья. Ни за что она не отдала бы его в руки врачей, будь она с ним рядом. Что они сделали с её мальчиком? Они же довели его до больницы! Он даже не может подняться с постели, чтобы встретить родную мать...
Всё это она думала, семеня по длинным больничным коридорам вслед за дежурным врачом. Здесь было столько дверей, что Дурсун боялась заблудиться и старалась не отстать от своего провожатого. Она задыхалась от густого запаха лекарств.
Наконец в глубине одного из коридоров дежурный врач остановился и распахнул перед нею двери в палату. Дурсун сразу узнала Батыра. Он сидел на койке у окна и читал книгу.
—Батырджан! — вскрикнула Дурсун и бросилась к сыну.
Она заключила его в свои объятья, и слёзы сами собой потекли из её глаз. Нет, она не верила тому, что видела! Её сын был жив, здоров; он весело улыбался, руки его крепко обнимали её шею...
—Если бы я знала, что ты дашь себя резать, — ни за что бы не отпустила тебя в город! — сказала Дурсун, вытирая платком глаза. — Как тебе не стыдно, Батырджан, ты совсем не жалеешь свою мать...
—Что ты, мама! Зато я теперь совсем здоров! — воскликнул Батыр.
—Ты стал такой самостоятельный...
Дурсун окинула взглядом нижнее белье Батыра, тёплый больничный халат, кожаные тапочки. В непривычной для неё одежде сын выглядел гораздо старше своих лет, он словно возмужал за это время. Да и лицо его посвежело; на округлившихся щеках играл румянец.
— Всё-таки надо было посоветоваться. Мы ведь с отцом тебе зла не желаем... — смиряясь, сказала Дурсун.
—Теперь уже всё позади, мама. Ты же видишь, я совсем здоров.
Пока мать и сын беседовали, начался обход врачей. В палату своей обычной, быстрой походкой вошёл главный хирург. Его окружали врачи.
Профессор подошёл к койке Батыра и, потирая свои белые руки с тонкими, гибкими пальцами, спросил:
—Ну, как наши дела, Батыр?
—Спасибо, профессор, очень хорошо, — ответил Батыр и указал на мать: — Это моя мама, профессор.
Хирург протянул женщине руку.
—Вы можете гордиться своим сыном, — сказал он. — Ваш сын оказался настоящим батыром! Он перенёс очень сложную операцию, — да, очень сложную! Но он молодец. Скоро мы его выпишем из больницы, больше ему здесь делать нечего.
—Спасибо... — краснея от волнения, вымолвила Дурсун.
Хирург направился уже было к койке другого больного, но,
по-видимому, что-то вспомнив, вернулся назад.
—Я хотел спросить у вас: давно ли заболел ваш сын?
—Теперь уже пошёл третий год...
—Чем же вы его лечили?
Дурсун взглянула на сына. Глаза Батыра требовали от неё правды. Она покраснела ещё больше, потупила взор. Тишина в палате показалась ей звенящей. Профессор ждал. И, как ни горько, как ни стыдно было пожилой женщине признаваться в том, в чём она уже сама в душе раскаивалась, она не утаила ничего. Подробно и честно рассказала Дурсун, как лечили её сына знахарки и тебибы.
—Да... — сказал после долгого молчания хирург, — из-за всех этих напитков, знахарских прижиганий и массажей вы могли лишиться своего сына. Мы должны изживать это наследие проклятого прошлого.
...Когда профессор покинул палату, мать спросила Батыра:
—Это он тебя резал?
—Не резал, а оперировал, — поправил Батыр.
—Пусть будет оперировал... Ты мне скажи, это он?
—Да.
—Как его имя?
—Григорьев.
—Как ты сказал? Гюрегер?
Батыр усмехнулся про себя. Русскую фамилию «Григорьев» мать его путала с туркменским словом «гюрегер», что значит «всевидящий». Он хотел ей разъяснить ошибку, но она в это время сказала, глядя на дверь, за которой скрылся профессор:
—Он настоящий гюрегер, если сумел рассмотреть твою болезнь. У него хорошее имя. Мы не должны забывать его.
Прошло несколько дней, и Батыр выписался из больницы. О болезни своей он вскоре забыл и думать, но тёплое чувство благодарности к опытным рукам хирурга осталось в его сердце навсегда.
Берды Мурадович Кербабаев родился в 1894 году в ауле Коуки-Зерен, Тедженского района. Туркменской ССР. Образование он получил сначала в мектебе (сельской школе), затем, по окончании медресе в Бухаре, поступил в Ленинградский институт востоковедения.