Батый
Шрифт:
У стены жались нукеры.
– Что там случилось? – спросил Субудай-багатур.
– Джихангир свирепствует! Он порубил мечом урусутских богов и зарезал двух друзей-блюдолизов. Теперь он плачет.
– Как плачет?
– Разве ты не слышишь?
Субудай подошел к двери. Оттуда раздавался вой то шакала, то гиены…
– Не входи! Он зарубит тебя…
Арапша внес Юлдуз в соседнюю келью и опустил на лежанку. Китаянка И Лахэ стала ловко растирать ее.
Субудай ждал возле двери. Снова послышался крик:
– Какая казнь! О-о!.. Какое вероломство!.. О-о! Злодеи опять встали на моем пути… О-о! Они увидят, что я внук Чингисхана!.. Да, они это увидят!..
Субудай-багатур, склонившись так, что его широкая спина стала совсем круглой, решительно отворил дверь и вошел в келью.
Из-под стола торчали ноги зарубленных. На полу растекалась лужа крови.
Бату-хан сидел на столе, скрестив ноги. Он держал на коленях кривой меч. Лицо его распухло, глаза, красные и воспаленные, яростно уставились на Субудая. Тот выпрямился и посмотрел ему прямо в лицо. С большой лаской Субудай спросил:
– О чем плачешь, джихангир?
Бату-хан поднял меч над головой, точно раздумывая, кого бы ударить. Вдруг, повернувшись, стал бить по иконе святого Власия. Меч зазвенел, от иконы отлетали щепки.
– За что ты наказываешь урусутского бога? – продолжал Субудай необычным для него мягким отеческим голосом.
– Мне сказали, что этот бог с длинной бородой спасает несчастных и оберегает всякую скотину, а для меня он ничего не делает!.. Висит на стене и дерзко глядит на меня. Прочь, урусутские боги!
– Но что случилось? Никто ведь не погиб?
Бату-хан прищурился на Субудая пьяным, мутным взглядом:
– Не погиб, говоришь? О-о! Ты тоже хочешь быть среди моих друзей! Мне не нужны друзья, мне нужны только верные слуги!.. Я не прощу коварства. Вон торчат ноги двух бывших друзей! Я затолкал их в угол. Они осмелились распоряжаться моим именем! Попробовали бы они сделать это при Чингисхане! О-о! В этом доме черные злые онгоны выползают из щелей и делают людей безумными… О-о!
Субудай оставался спокойным. Бату-хан соскочил на пол и потащил Субудая за рукав:
– Идем! Я покажу тебе, что они наделали! Иди за мной!.. Хаджи Рахим, ты тоже иди с нами! Где твой фонарь? Зажги его.
Бату-хан быстро пошел вперед, все последовали за ним. Он спустился в сад.
– Там нет никого! – сказал Субудай.
– Ты обманываешь меня?
Бату-хан направился к развесистой яблоне, остановился, посмотрел кругом, свистнул, сказал: «Дзе-дзе!» – и поспешил дальше. Монголы вышли через калитку в тихий монастырский двор, где протянулись сараи и конюшни.
– Хаджи Рахим, свети здесь!
На снегу, вытянув ноги, лежал вороной конь. Он приподнял голову и выпуклыми умными глазами посмотрел на Бату-хана. Голова его снова упала, и ноги, белые до колен, забили по снегу.
– Кто-то заколдовал коня: злые мангусы, или черные шаманы урусутов, или добрые друзья! Они завидовали, они не хотели, чтобы я на нем догнал и зарубил коназа Гюрга… О-о! Скажи, вороной, кто погубил тебя!
Конь с человеческим стоном изогнул шею и стал лизать кровавую рану в боку.
– Хаджи Рахим! Ты умеешь разговаривать со звездами! Выслушай коня, узнай, кто убил моего скакуна?
Хаджи Рахим осветил фонарем место, которое лизал конь. Хаджи Рахим положил руку на больной бок, ощупал и надавил.
– Здесь опухоль. Выходит кровь и гной. Вот отчего конь умирает… – И факих вытащил из раны тонкое железное острие.
Бату-хан склонился к тусклому фонарю.
– Это женская шпилька для волос! – сказал позади чей-то уверенный голос.
– Нет, это не женская шпилька! – ответил Субудай-багатур, рассматривая острие. – Женщины убивают шпилькой своего господина, когда он спит, но никогда не убьют его коня. Это сделали добрые друзья. Я говорил тебе, не заводи поддакивающих блюдолизов, а держи около себя только верных слуг… Это обломок кинжала!
Конь вытянулся, забил ногами. Бату-хан присел перед ним на корточках:
– Не придется тебе, вороной, въезжать в захваченный пылающий город… Ты верно служил мне, но коротка была твоя жизнь. О-о!
Бату-хан завыл, вскочил и бегом направился назад через сад и крыльцо. Все поспешили за ним. Около двери своей кельи Бату-хан остановился и обвел мутным взглядом, точно кого-то разыскивая. Он вошел, взял глиняный кувшин с вином и покосился на Субудая:
– А кто там, рядом?
– Пойди и посмотри!
Бату-хан с кувшином в руках прошел в соседнюю келью. На лежанке, освещенная поставцом с горящей лучиной, лежала Юлдуз-Хатун. Она посмотрела на подходившего Бату-хана скорбными глазами и натянула себе на голову соболью шубу.
– Она здорова? – спросил Бату-хан.
– Юлдуз-Хатун здорова и ни на кого не жалуется! – отвечала китаянка И Лахэ.
Бату-хан повернулся к Субудай-багатуру.
– Это ты сделал? Ты спас ее?
– Да, я!
– Ты один меня понимаешь… Ты мой верный слуга! Я не давал приказа ее казнить. Это сделали от моего имени мои друзья… – Он припал губами к кувшину и стал пить вино, которое стекало ему на грудь. Он покачнулся, опустился и растянулся на полу.
Субудай-багатур осторожно отобрал глиняный кувшин и тихо вышел.
– С рассветом мы выступаем, – сказал Субудай, ожидавшим нукерам. – Предстоит далекий и очень быстрый переход. Будьте все наготове. Я приказал позвать юртджи! Где они?
– Они ждут тебя, непобедимый!
Глава седьмая
Сон Бату-Хана
Монголы ушли из Углича в багровом зареве пожара. Монастырь, подожженный со всех сторон, горел, как костер. Монахи бегали, выкатывали бочонки с вином и елеем, выносили иконы. Согласно грозному приказу Бату-хана: «Не убивать и не обижать урусутских шаманов», – монгольские воины не трогали монахов, но при удобном случае, когда сотники не замечали, сдирали с монахов подрясники, соблазненные добротностью просторной одежды.