Чтение онлайн

— Бредни.

— Да, но наших послов, прибывших от Фридриха в Константинополь, василевс продержал неведомо сколько часов на ногах, а потом отправил в темницу.

— После этого он отпустил их обратно к Фридриху.

— Когда мы вступили в Филиппополь, город был пуст. Все как растворились. Тебя тоже не было в помине.

— Согласно должности, я выполнил все, чтоб не попасть в неволю.

— Ну предположим. Тем не менее, когда мы вступили в Филиппополь, василевс заговорил по-другому. Все оттого, что там мы провели переговоры с армянами.

— Армяне приняли вас по-братски. Они такие же раскольники, как и вы. Не почитают святые иконы. Служат на опресноках.

— Значит, правые христиане. К нам они сразу же обратились от имени своего князя Льва, гарантируя безопасность и свободный проход по армянским владениям. Что все обстояло не так уж просто, стало заметно в Адрианополе, когда появилось посольство от Килидж-Арслана, сельджукского султана Икония, именовавшего себя владыкой над тюрками и сирийцами, а кроме того, над армянами. Кто же и над кем являлся начальником?

— Килидж старался противостоять возвышению Саладина. Килидж мечтал завоевать христианское царство Армению. Он думал, что армия Фридриха ему в этом деле поможет. Армяне же уповали на то, что Фридрих даст отпор притязаниям Килиджа. А наш Исаак, памятуя о поражении под Мириокефалоном, где византийцев разгромили те самые сельджукские тюрки, надеялся, что Фридрих сшибется с султаном Килиджем. Он был бы не против и чтобы Фридрих сшибся с армянами, поскольку они нарушали покой империи. Вот почему, извещенный, что и армяне и сельджукиды гарантируют латинянам проход через свои территории, он решил, что не должен чинить препоны Фридриховой армии, напротив, должен способствовать ей и дать возможность переплыть Пропонтиду, тем приближая Фридриха к нашим врагам и отдаляя от самих нас.

— Бедный отец. Чаял ли он оказаться оружием в руках взаимно враждующей оравы. А может, он все понимал и надеялся восторжествовать над всеми до единого? Я знаю только, что при мысли о союзе с христианской державой, с армянской, что лежала по ту сторону Византии, Фридрих трепетал. Ему это мнилось предвосхищением самой главной цели. Он гадал, и я гадал вместе с ним: не откроют ли армяне нам дорогу к Пресвитеру? Как бы то ни было, ты, конечно, прав: после негоциации с сельджукидами и с армянами мы получили от Исаака корабли. И именно в Каллиполисе я увидел тебя. Ты от имени василевса передавал нам суда.

— Нелегко было принять это решение, — ответил Никита. — Василевс поставил под угрозу отношения с Саладином. Нам пришлось направить к султану посольство, пояснить свое поведение. Саладин, великий человек, смог нас понять. Осложнений не последовало. Повторяю, к тюркам у нас не может быть претензий. Это вы, раскольники, постоянная причина наших злонесчастий.

Глянув друг на друга, оба сообразили, что не стоит им разбираться, кто был прав, кто виноват в тех давних дрязгах. Ведь имел свои причины и Исаак. До тех пор все пилигримы, проходившие по Византии, искушались и задерживались, видя столько славного добра на разграбление. Чем идти и рисковать шкурой под Иерусалимом… Фридрих, впрочем, действительно хотел только проследовать своей дорогой.

Они прибыли в Каллиполис. Хотя это был пока еще не Константинополь, даже и там солдатам открылись соблазны радостного города, с переполненным портом, где у пристани галеры и дромоны готовились принять коней, конников, обозы. Работы было не на один день; дожидаясь отплытия, наши друзья придумывали себе занятия. С самого начала похода Баудолино хотел употребить Зосиму на что-нибудь полезное. Тут он надумал заставить его обучать греческому всю компанию. — Там, куда мы попадем, — приговаривал он, — никто о латыни слыхом не слышал, не говоря уж о германском, о провансальском или о моем языке. С греческим у нас хоть будет надежда объясниться. — Так, за посещениями блудных домов и разборами восточной патристики, время текло незаметно.

В гавани каждый день был рынок. Друзья решили пойти, очень уж притягательно блестели украшения и пахло специями. Зосима, спущенный с цепи, дабы служил проводником (под бдительной охраною Борона, который не терял его из виду) предупредил: — Вы, латинские и алеманские варвары, не знакомы с правилами нашей римской жизни. Вы учтите, что на рынках, по первому впечатлению, ничего покупать не потянет, потому что все чересчур дорого. Но если вы хоть раз заплатите, сколько с вас спрашивали… вас не то чтобы посчитают олухами; что вы олухи — это они знают заранее… но на вас крепко обидятся. Радость продавца — это торги. Поэтому выбивайте цену. Если просят десять, предлагайте два гроша. Они спустят до семи, а вы давайте три и на этом стойте, они спустят до пяти, а вы держитесь. Они с плачем за трояк уступят товар, заверяя, что теперь пойдут по миру с малыми ребятами. Платите и уходите, знайте только, что товару цена грош.

— Зачем же давать три? — спросил Поэт.

— Затем что надо жить и торговцам. Три гроша за покупку в грош — это честный рынок. И еще предупреждаю. Жить-то надо не только продавцам, но и карманщикам. Так как воры у воров не крадут, следовательно, они попробуют обокрасть вас. Воспрепятствовать им в этом — ваше законное право. Но уж если они ловчей вас, попрошу не обижаться. Как подсказывает здравый смысл, лучше всего иметь с собой ровно столько денег, сколько вы все равно собираетесь потратить.

Подготовленные знатоком здешних нравов, путешественники вверглись в человеческое море, смердевшее чесноком, как смердят все ромеи. Баудолино приобрел два арабских кинжала превосходной работы, таких, что крепятся на пояс и выхватываются наперекрест. Абдула покорила прозрачная шкатулочка с локоном (чьим, неизвестно, но легко догадаться, о ком он вспоминал, покупая). Соломон подзывал друзей от лотка перса, продавца волшебных снадобий. Эликсирщик показал им склянку, содержавшую, по его словам, неодолимое зелье; оно при небольшой даче укрепляет жизненные силы, но если потребить всю порцию, наносит здоровью смертельный удар. В другой такой же точно склянке имелось мощное противоядие, способное обезвредить любую отраву. Соломон, который, как свойственно иудеям, разбирался в медицинском искусстве, приобрел противоядие. Детище своего народа, он без труда переторговывал любого ромея и, уплатив одну монету заместо требуемых десяти, стонал потом, что прокупился по меньшей мере в два раза.

Неподалеку от лотка аптекаря Гийот нашел себе великолепный шарф, а Борон то задумывался, то раздумывался и в результате заявил, что кто сопровождает императора, везущего Братину, тому все клады в мире что труха, а уж эти-то тряпки с побрякушками…

Двигаясь себе дальше, они увидели Бойди из Александрии. Тот уже несколько недель входил в их дружескую компанию. Он приценивался к кольцу, на вид золотому (торговец плакал, уступая: кольцо принадлежало его покойной матери). Под камнем было заключено средство, способное поддержать силы раненого, а может, даже и оживить мертвого. Бойди купил кольцо с лекарством, поскольку, он сказал, если уж подставляться под все опасности в Иерусалиме, благоразумно принять хоть какие-то предосторожности.