Бегемот (сборник)
Шрифт:
– А затем следует команда: пре-зер-ва-ти-вы на-адеть! – сказал я уже самому себе, залезая под одеяло.
Сволочь Бегемот – вот что я думаю.
Толстая безобразная скотина.
На четвереньках должен ползать перед этой печально невинной женщиной.
И целовать ее тонкие пальцы.
Но на ногах.
А потом, сквозь уже дремучую дремоту, я вспомнил все эти смотры, осмотры, запросы-опросы-выпросы и то, как я выхватывал (не презервативы, конечно) платок, который от долгого лежания в кармане обрастал грязью на сгибах, и ты его сгибаешь в другую сторону, чтобы показать чистые участки, а на следующем смотре – вообще-то ты серьезный, здравомыслящий человек – опять старательно ищешь на нем свежие места и радостно находишь, а в конце года развернул тот платок, а он – как шахматная доска, черные и белые квадраты.
Господи! Все-таки здорово, что мы с Бегемотом уходим со службы к дремлющей матери.
Потому что я лично уже не могу.
Господа! Не могу я смеяться каждый день, я скоро заикой стану.
Перед самым уходом нам вдруг заявили:
– Ничего не знаем, но уходя вы должны еще сдать экзамены по кандидатскому минимуму.
– По какому минимуму?
– По философскому. Что, что вы на меня так смотрите, не помните что ли?
– Ах, да-да-да…
– А то вы слиняете, а нам разбираться.
Понимаете, какое-то время тому назад, сдуру естественно, мы с Бегемотом решили писать диссертацию на тему «Ракетный двигатель – это нечто…» – и все для того, чтоб получить продвиженье по службе.
У нас же всегда так: то не двигаешься годами, а потом вдруг – бах! – и выясняется, что не двигаешься из-за того, что диссертации нет, хотя того, что у тебя внутри накоплено в виде натурального внутреннего опыта, хватило бы на десять таких диссертаций, и ты это чувствуешь, чувствуешь, и эти чувства не проходят даром, и какое-то время ты действительно увлечен этой идеей, и даже хочешь написать диссертацию, но только вот как же все это оттуда достать, то, что у тебя внутри схоронено, как извлечь, не повредив.
Извлечь, изъять, показать, предъявить, и все остальные чтоб тоже поняли, что ты – ходячая энциклопедия – вот это самое сложное – но, черт с ним, по дороге что-нибудь придумается – и ты уже приступаешь к извлечению этих твоих нутряных знаний, уже нервничаешь по поводу того, что у тебя из всего этого получится, но тут опять – бах! – и ты увольняешься в запас, потому что предложили, потому что больше никогда не предложат и потому что нужно скорей, а то опять все передумают, перепутают, ушлют тебя куда-нибудь к совершенно другой матери, вот только экзамены по кандидатскому минимуму надо сдать, а то посещали занятия в рабочее время.
Да.
Занятия-то мы посещали, но только я почему-то где-то глубоко внутри был убежден, что нам все это никогда не потребуется, не говоря уже о Бегемоте – тот у нас вообще круглый балбес по поводу всех этих декартовых глупостей.
А я вот помню только первый закон, чуть не сказал Ньютона: материя первична, сознание – вторично, – и все, но, слава Богу, это все-таки основной закон нашей философии, остальные законы, по-моему, возникают из тщательно подобранной комбинации этих четырех слов.
Так что выкрутимся, надеюсь.
Как-нибудь.
И отправились мы на экзамен.
Я вызвался первым сдавать, потому что терять, собственно говоря, нечего.
Открываю билет – а там, как заказывали, первый закон.
– Можно без подготовки?
– Пожалуйста.
– Материя, – говорю я философу с легким небрежением, – первична, а сознание, как это ни странно, вторично!
– Хорошо, – говорит он мне, – а как звучит вторая часть первого закона?
Я подумал, что он меня не понял, и повторил еще более вразумительно:
– Ма-те-ри-я пер-вич-на, а сознание…
– Но вторая, вторая часть…
– Вторая часть, – говорю я ему, а сам чувствую, как меня заклинивает, – первого закона выглядит так: соз-на-ние… вторично (главное не перепутать)… а материя… первична…
И тут он замечает по документам, что я восемь лет как уже капитан третьего ранга, и это его несколько успокаивает относительно оригинальности моего мышления.
– Ну, хорошо, – говорит он, – переходите ко второму вопросу.
А второй вопрос у нас был: «Социальные аспекты, рассматриваемые в материалах XXVII съезда КПСС».
Видите ли, вся трагедия моего положения заключена в том, что я с детства не понимаю слова «социальное», а мне все время кажется, что это вроде как «общественное», и больше я к этому добавить ничего не в силах, я могу бредить полчаса в родительном падеже – «социальном», «социального», могу склонять: «я – социальное, они – социальные», – а объяснить ну никак не получается у меня. Поэтому я заявил:
– Практически все аспекты, рассматриваемые в материалах XXVII съезда КПСС, так или иначе связаны с социальными сферами человеческого поведения…
И тут он начинает понимать, что для меня «социальное» – тайна за семью печатями.
– А что такое «социальное», как вы это понимаете?
– Социальное?
– Да.
– Ну, это как общественное.
– Ну а все-таки, что такое «социальные вопросы»? Вот, к примеру, о чем вы думаете постоянно? Что вас постоянно заботит? Не дает вам спать?
– Постоянно?
– Да.
И тут я, может быть, первый раз в жизни, покрываюсь жгучим потом и говорю медленно, чтоб не ошибиться:
– Меня постоянно заботит… идея торжества социализма во всем мире..
Инструктор политотдела рядом сидел, так он с головой ушел в пепельницу с окурками, отрыгивая пепел и охнарики.
Так смеялся, что не мог в себя прийти.
Оказывается, «социальное» – это сады, ясли, квартиры, зарплаты… – вот что меня должно постоянно заботить, вот от чего я должен не спать ночами.
– Сколько тебе надо? – спросили меня.
– Три балла, – ответил я и получил свою тройку.
А Бегемоту тут же поставили два шара, потому что он старший лейтенант и у него налицо способности к росту.