Чтение онлайн

— Ваша фамилия? — спросил комиссар.

— Яценко, — ответил Николай Петрович, не сразу соразмерив звук голоса с непривычно большим расстоянием от собеседника.

— Имя-отчество?

— Николай Петрович.

— Николай Петрович Яценко, — повторил голос в темноте. Николай Петрович вдруг почувствовал легкое сердцебиение. — Вы были действительным статским советником в пору царизма? — поспешно спросил комиссар и, не дожидаясь ответа, добавил: — Что вы можете сказать по делу, по которому вы обвиняетесь?.. Предупреждаю, что на уличающие вас вопросы вы можете не отвечать.

Сердце у Николая Петровича как будто без причины забилось еще сильнее. — «Не случился бы нервный припадок!.. Надо ответить… Что ж это, он пародирует наш суд?.. Пускай, мне все равно. Только бы сердце успокоилось… Что такое он спросил?» — Яценко воспроизвел в памяти звук заданного ему вопроса: «…по делу, по которому вы обвиняетесь…»

— Мне неизвестно, по какому делу я обвиняюсь, — ответил он.

— Вот как?.. Ничего неизвестно?

— Ничего.

— Ничего… Так-с…

Комиссар помолчал.

— Вы привлекаетесь к ответственности по делу о контрреволюционной Федосьевской организации, — сказал он наконец.

— Виноват, какой организации?

— Федосьевской… Федосьевской контрреволюционной организации, — повторил комиссар.

— Я о такой организации сейчас в первый раз в жизни слышу.

— В первый раз в жизни слышите?

— Да, в первый раз от вас слышу.

— Ах, от меня в первый раз слышите? Может быть, от других слыхали прежде?

«Ну да, шулер! — подумал Яценко. — Или он издевается? И тон как будто издевательский… Конечно, мне все равно… Как колотится, однако, сердце… Не упасть бы в обморок…»

— Нет, и от других никогда не слыхал, — равнодушным тоном ответил он, справившись с дыханием.

— И от других никогда не слыхали?.. Так-с…

— Не слыхал.

— А о господине Сергее Федосьеве вы слышали? — спросил, опять помолчав, комиссар.

— О том, который при старом строе ведал политической полицией?

— О нем самом.

— Да, о нем слышал.

— О нем слышали… Может, и лично знали?

— Да, знал и лично.

— Его знали и лично… Так-с… Когда вы его видели в последний раз?

— Давно… Года полтора-два тому назад.

— Ах, года полтора-два тому назад? Стало быть, еще при царизме?

— Да, при старом строе.

— С тех пор ни разу не видали?

— Нет, с тех пор ни разу не видал.

— Так-с… На какой почве состоялось ваше знакомство?

— У нас раз возникли деловые служебные отношения, — ответил, с трудом дыша, Яценко. Непонятная тревога росла у него с каждой минутой. «Надо отвечать коротко… Так легче…»

— Деловые служебные отношения? Письменные?

— Как?.. Нет, устные.

— Только устные?

— Да, только устные.

— Федосьев никогда вам не писал?

— Никогда…

— Ни разу?

— Ни разу… Дайте, однако, вспомнить… Нет, ни разу.

— В этом уверены?

— Совершенно уверен.

— Нам, напротив, известно, что он вам писал, гражданин Яценко.

— Вы ошибаетесь.

— Вспомните… Постарайтесь вспомнить…

— Я твердо помню: Федосьев никогда мне не писал.

— Так-с… Где находится ваш служебный архив?

— В ту пору, когда я был следователем по важнейшим делам, мой архив находился в здании суда на Литейном (Николай Петрович передохнул после длинного предложения). И лотом вместе с этим зданием сгорел… После февральской революции я получил другое назначение, и с тех пор мои бумаги…

— Тогда сгорел весь ваш архив? — перебил его комиссар.

— Да, тот архив весь.

— Разве вы никогда не уносили служебных бумаг из здания суда?

— Иногда уносил ненадолго на дом для работы… Но затем немедленно возвращал назад.

— Всегда и все?

— Разумеется, всегда и все, — повторил Яценко. «Что за странный допрос! Что ему нужно?..»

— В вашей частной квартире действительно при обыске никаких служебных бумаг найдено не было, — несколько более мягким тоном сказал комиссар. — Но, вероятно, вы хранили их еще и в другом месте?

— Где же еще? Хранил в своем кабинете в здании суда… Там все и сгорело.

— Так что и переписка ваша с Федосьевым сгорела во время пожара?

— Я вам сказал и повторяю, что у меня… никакой переписки с Федосьевым не было… Впрочем, погодите: один раз я ему действительно писал.

— Ах, один раз писали? — резко сказал комиссар. — Но вы только что утверждали, что не писали никогда, ни разу, что вы твердо это помните!

— Я утверждал, и продолжаю утверждать, что он мне никогда, ни разу не писал… Но я ему раз действительно писал по одному делу, которое…

— Где же находится это ваше письмо? — еще резче перебил его комиссар.

— Должно быть, в архиве Федосьева.

— А где находится архив Федосьева?

— Этого я не знаю.

— Как не знаете? По той должности, которую вы занимали до октября, вы не можете этого не знать!

— Совершенно не знаю… Мне не было никакого дела ни до Федосьева, ни до его архива. Вероятно, его архив находится там, где был его кабинет… Или, может быть, его куда-нибудь оттуда перевезли… Ведь всем этим занялись историки. А часть полицейских бумаг, помнится, была уничтожена… в первые дни революции… Тогда много документов должно было погибнуть. Так, по крайней мере, говорили. Во всяком случае я ничего об этом не знаю… И никакого отношения к этому я не имел.

— Вы однако же хотите меня уверить в том, что вы после революции не поддерживали никаких отношений с Федосьевым?

— Не знаю, удастся ли мне вас уверить… но это именно так: я никаких отношений с ним не поддерживал… Да ведь он и исчез из Петрограда в первые же дни революции.

— Нам доподлинно известно, что он находится в Петрограде.

— Возможно… Об этом я ничего знать не могу… Хотя бы потому, что давно сижу в крепости.

— Хотя бы потому? Значит, вы признаете, что до вашего ареста вы поддерживали отношения с Федосьевым?